Дети в тюрьмах россии

Тюремные ясли. Как заключенные рожают и воспитывают детей на зоне

Дети в тюрьмах россии

Жизнь осужденных женщин, которые готовятся родить на зоне, сильно отличается от обычного режима. Их направляют в специальные колонии, где созданы условия для совместного проживания с ребенком. Таких в России всего тринадцать. Корреспондент РИА Новости побывала в одном из исправительных учреждений во Владимирской области.

Пятьдесят процентов наркоманок

В исправительной колонии № 1 в Головино центр совместного проживания действует с 2012 года. Идея была не новой: первый открылся в мордовской колонии № 2 для рецидивисток. Сейчас в тринадцати исправительных учреждениях осужденные матери и дети до трех лет могут круглосуточно находиться вместе.

Потребность же намного выше. По последним данным ФСИН, в стране свыше 500 заключенных отбывают срок с детьми, однако больше половины живут с ними порознь и видятся лишь изредка.

Контингент в ИК-1 особенный: во-первых, тут содержатся только «перворазы» — около 800 женщин с первой судимостью. Во-вторых, половина сидит по 228-й статье: сбыт и употребление наркотиков.

Еще 130 — за причинение телесных повреждений разной степени тяжести. Остальные — за кражу, мошенничество, убийство. Детей на зоне воспитывают 36 заключенных, но жить с ними разрешено только шестнадцати.

Лилия Темасова — одна из тех, кому повезло. Ей 28 лет, последние шесть провела за решеткой.

В худшем случае осталось еще полтора года — если не выпустят по УДО (условно-досрочное освобождение). О том, как она здесь оказалась, Лилия говорить наотрез отказывается.

Но ее история по-своему уникальна: в колонии она родила второй раз, а первой дочери — Веронике — уже десять, перешла в третий класс. Родилась и выросла на воле.

Младшую сестру Сашу никогда не видела, но знает о ней и ждет дома.

Темасова признается, что воспитание на воле и за решеткой отличается как небо и земля. Со старшей она занималась сама, выбирала для нее кружки и секции, ориентированные больше на творчество.

«Когда уехала в колонию, дочка осталась с бабушкой и дедушкой. Они Веронику воспитывают по-другому: девочка поступила в гимназию с углубленным изучением иностранных языков, уже получила кучу разных дипломов. Грустно, но сейчас у нас с ней не такая глубокая связь, как с маленькой», — говорит осужденная.

«Я слишком давно здесь. За шесть лет прогресс шагнул настолько далеко, что мне уже не угнаться. Не понимаю и половины из того, что говорит дочка, а она-то в курсе всех последних событий. Для меня это лес.

Остается кивать головой и соглашаться. Но дочка меня не стыдится, как это бывает у некоторых заключенных. Наоборот, пугает мальчишек, что «скоро у меня мама освободится — и все, вам крышка», — шутит Темасова.

Маленькая Саша постоянно при маме, ничего, кроме зоны, она не видела.

Лилия вспоминает, как за ней долго ухаживал друг детства, но без взаимности. А когда угодила за решетку, старый друг был одним из немногих, кто поддержал. «Много лет он за мной гонялся. Нагнал в колонии.

Здесь я за него вышла замуж, тут от него забеременела. И мне было гораздо спокойнее вынашивать ребенка, нежели на воле, да и воспитывать тоже.

Муж надо мной смеется, говорит: «Ты размножаешься только в неволе», — продолжает Лилия.

У матерей, живущих с детьми, свой распорядок. Утром просыпаются, будят ребенка, кормят, одевают и отводят воспитателям в детский сад, а сами идут в промзону на работу. В ИК-1 большое производство, где осужденные шьют зимние куртки.

«Честно говоря, впервые машинку я увидела тут, а раньше даже иголки в руках не держала. Всему научилась здесь», — говорит Темасова.

На промзоне мамы работают только одну смену — до 14:00. И забирают из садика малышей.

«Потом делаем что хотим. Кто-то гуляет, кто-то учится, кто-то отправляется на лекцию, родительское собрание. Удобно, что пока мы работаем, с детьми занимаются психологи, логопеды, развивают моторику, помогают с социальной адаптацией», — делится подробностями собеседница.

Заключенные здесь не готовят, еду приносят из столовой. Кроме того, им выдают пеленки, распашонки, а также подгузники, игрушки, книжки и все, что требуется. Каждой маме на счет приходит пособие на ребенка.

В центре сейчас 16 осужденных. Пока это предел – больше мест нет. Но в колонии еще 20 желающих попасть на совместное проживание с детьми. Ждут очереди. Их заявления лежат в ящике стола начальника центра Татьяны Шишигиной. Она в колонии с 1986 года. По долгу службы ей приходилось общаться с самыми разными мамами.

«Мы идеализируем подопечных: для нас они все очень хорошие. На тяжесть статьи, по которой они попали сюда, я даже не смотрю», — признается она.

Хотя отдельных особ вспоминает до сих пор с ужасом. Например, девушку, которая попала в колонию за то, что задушила родную бабушку колготками. «Это я простить не смогла. Велела всем приглядывать за ней, чтобы она из поля зрения никуда не пропадала со своим ребенком. Таких вещей я предпочитаю не знать. Простить, конечно, следовало, но мне было трудно», — говорит Татьяна.

Когда женщина с ребенком освобождается из колонии, органы опеки на месте уже ждут, чтобы поставить ее на учет. Первые месяцы сотрудники опеки звонят Шишигиной, сообщают, как складывается судьба ее бывших подопечных.

И это, говорит она, основная головная боль: «Мне главное, чтобы мама не запила, не вернулась к наркотикам, не украла ничего. Рецидивы мы не лечим, а они, к сожалению, бывают».

Если смотреть на сухую статистику, все в пределах нормы.

С 2012 года через центр прошло 46 матерей с детьми, сегодня 25 детей живут в полных благополучных семьях, порядка десяти матерей воспитывают в одиночку, некоторые малыши остались с бабушками.

Однако шесть детей – в детских домах. Это значит, объясняет Шишигина, что мать снова совершила преступление и попала за решетку, а ребенка забрать некому.

«Есть женщины, на которых даже не подумаешь, — столько клялась, божилась, что выйдет и возьмется за ум. А через два года узнаю: сидит за торговлю наркотиками уже в другой колонии. Так много это или мало — шестеро из 46?» — задается вопросом Татьяна.

Шишигина не раз сталкивалась с мамами, которые любят детей ради «показухи», но в центр совместного проживания они вряд ли попадут – не пройдут комиссию. Их дети так и живут в детском садике под присмотром воспитателей, а заключенные приходят туда в определенные часы ради галочки.

«Просто в отряде ее заставили провести время с малышом. Садится в игровой комнате в сторонке, ребенок предоставлен сам себе. Вот такое бывает. Но, к счастью, подобных мамашек все меньше.

Психологи и соцработники с ними контактируют, пробуждают в них материнские инстинкты», — объясняет начальник центра.

По ее словам, все двадцать мам в очереди искренне хотят, чтобы их перевели на совместное проживание. Конкуренция огромная. Зачастую ключевой фактор, на который обращает внимание комиссия, на поверхности — нужно не курить.

«Ведь если ей требуется подымить, значит, придется ребенка оставить, уйти на улицу. А курильщики бегают часто, доверяя малыша какой-то чужой маме. Это не дело. Если она хочет жить с ребенком, сможет ли она отказаться от этого? Вроде бы мелочь.

Будете смеяться, но немногим это удается», — делится наблюдениями Шишигина.

Осужденная Лилия Темасова не скрывает: некоторые заключенные действительно используют своих детей, чтобы отбывать срок в максимально комфортных условиях. Таких она презирает.

«Эти мамашки потом не хотят забирать ребенка. Конечно, высшая степень подлости. Но, надеюсь, подобные случаи — раз на миллион. За три года контакта с ребенком любая мать, даже самая отбитая, проникнется любовью и просто не сможет его отдать и забыть. Это твой человек, часть тебя», — говорит Лилия.

В 2015 году ФСИН утвердила дорожную карту по организации проживания осужденных матерей с детьми в домах ребенка исправительных учреждений. Согласно документу, к 2021-му на такие условия смогут рассчитывать все находящиеся в заключении женщины с детьми в возрасте до трех лет.

Однако уже сейчас руководство ФСИН задумывается над тем, чтобы изменить критерии. Во-первых, в планах увеличение срока до четырех или пяти лет, во-вторых, рассматривается возможность перевода матерей в колонии-поселения, где дети будут ходить в обычные ясли, детсады и школы, что положительно скажется на их социализации.

Впрочем, сами сотрудники колоний уверены, что дольше трех лет в стенах зоны детям находиться не стоит. Ведь жизнь за решеткой накладывает свой отпечаток.

Источник: https://ria.ru/20180606/1522087323.html

Качели за решеткой: как живут в колонии маленькие дети – МК

Дети в тюрьмах россии

Известный общественный деятель Александр Гезалов занимается помощью детям с трудной судьбой. Сиротам, инвалидам, ребятам из неблагополучных семей… А также детям заключенных матерей.

— Я с Головинской женской колонией во Владимирской области работаю давно, лет 5 уже, наверное. Это одна из немногих зон, где есть дом ребенка, а значит, вместе с мамами там содержатся и малыши до 3 лет.

Дальше, если мама остается отбывать наказание, ребеночка или родственники забирают, или детский дом. Ну а эти первые 3 года вот так вместе они и сидят. Бываю там регулярно и всегда возвращаюсь с тяжестью на душе.

Все-таки не должны дети сидеть за решеткой…    

Гуманитарный груз в этот раз смогли собрать солидный: полугодовой запас подгузников, детские комбинезончики, женская одежда. А еще огромный мешок кружевных бюстгальтеров:

— Ох и рады будут сиделицы, — смеется Гезалов, — мы к 8 Марта уже привозили нижнее белье. Мне потом сотрудники тюрьмы звонили, очень благодарили. Говорят, девчонки аж визжали от восторга. Женщина, она и за решеткой женщина. Духи, крема и все эти прочие дамские штучки и в тюрьме очень нужны.

К новогодним праздникам взяли также несколько ящиков со сладкими подарками. Их собрали для детишек монахи из Социального центра Святителя Тихона Донского монастыря. И не просто передали, а делегировали с грузом батюшку Косьму, чтобы тот лично раздал их детям и сказал женщинам пару добрых слов. И еще был один новогодний подарок маленьким узникам и их мамам — кукольный спектакль.

Дети попадают в тюрьму только одним образом — если они там рождаются

— Случается так, что сажают беременную, — объясняет Александр. — Или, уже отбывая срок, осужденная забеременела после свидания с мужем. Знаю случаи, когда не одного ребенка на зоне рожают. Ну а что делать, жизнь-то идет. Некоторые осужденные даже специально беременеют, чтобы перевестись в другую колонию и хоть какое-то время побыть в более мягких условиях.

— А как роды проходят? Прямо в тюрьме?

— Нет, в обычном роддоме. Роженицу привозят под конвоем, и ее так же охраняют во время всего процесса. Знаю, что правозащитники фиксировали случаи, когда рожающих женщин пристегивали к кровати наручниками, чтобы не сбежали.

Конечно, полная дикость. Но это в тех тюрьмах, где конвоиров не хватает. Здесь, в Головинской колонии, все благополучно. И нас вот, видишь, пускают, и детские спектакли разрешают привозить. Руководство колонии очень человечное.

На всю гигантскую Россию всего 13 колоний с домами ребенка. В той, куда мы едем, 800 женщин и 25 детей. Бывает детей и больше. Главное, что в Головине предусмотрена возможность совместного проживания мам с детьми — когда родившая женщина может круглосуточно находиться с малышом.

— В тюрьме свои порядки, и сразу после родов ребенка передают в дом ребенка, а мама идет обратно в барак. Она имеет право приходить к своему малышу, кормить его, катать в колясочке вдоль забора, а потом опять возвращаться в свою камеру.

Таким образом, мама проводит со своим новорожденным малышом не больше двух часов в день. И ребенок фактически все время с чужими людьми — нянями. Такое положение опасно тем, что у молодой женщины просто не проснется материнский инстинкт. Ну, родила и родила, а дальше она как бы сама по себе, а малыш сам по себе.

Знаю, что некоторые такие горе-мамаши ходят в дом ребенка к своему ребенку из-под палки. Их буквально заставляют. Но бывают и еще более жестокие случаи, когда женщина освобождается из тюрьмы, а ребенка своего не забирает. «Пусть пока тут побудет, я вот устрою жизнь и заберу его».

Так что совместное проживание — это наиболее благоприятный вариант. В первую очередь, конечно же, для ребенка. Потому что у него есть мама! Настоящая, которая всегда рядом, покачает, даст соску, поменяет ночью подгузник, прижмет к груди.

Ведь по большому счету маленькому ребенку все равно, где он находится, дома или в тюрьме. Ему важно одно — чтобы рядом была мама. И желательно 24 часа в сутки. Но не всегда так получается.

Понятно, что совместное проживание со своим ребенком — это привилегия для осужденных. Такое позволят только тем женщинам, которые доказали свою благонадежность: хорошо себя ведут, не курят, не нарушают режим. Материнство в тюрьме — это вообще грустная песня. Ведь малыш же не виноват, что появился на свет в таких условиях.

Есть и еще один неоспоримый плюс от совместного проживания — воспитание осужденной. Для женщин, которые потерялись в жизни, ребенок может стать той соломинкой, за которую можно ухватиться и, уже находясь на свободе, постараться наладить свою жизнь, а не пускаться снова во все тяжкие.

Однако система ФСИН таким уникальным инструментом перевоспитания в своих исправительных учреждениях часто пренебрегает.

После спектакля малышей было не оторвать от кукол. Александр Гезалов

— Все это, конечно, если говорить об идеале. В целом уже не плохо, что ребенок с мамой, пусть и всего пару часов в день, — считает Гезалов. — Это уже очень много, и это намного лучше, чем детский дом.

Очень большая проблема и в том, что после 3 лет многие дети отправляются в детский дом. Это когда нет у мамаши на воле родственников, готовых взять ребенка под опеку. Формально помещение это временное, пока мама сидит. Но фактически — навсегда.

За годы женщина отвыкает от ребенка, они же не видятся и не общаются. Чисто теоретически свидания положены, но возить ребенка в тюрьму некому, сотрудников в детских домах и так не хватает. Да и потом, освобождается женщина, а идти ей некуда. Работы нет, жилья нет.

Тут не до воспитания.

Гражданские активисты пытаются наладить у нас в России систему так называемых фостерных семей. Таких, когда ребенка осужденной берут на воспитание чужие, не кровные волонтерские семьи. Они готовы заниматься малышом, пока мама сидит, а после освобождения отдать его ей обратно. Программа фостерных семей совсем молодая, запустил ее фонд «Русь сидящая» всего несколько лет назад.

Первой женщиной, решившейся на такую временную опеку, стала москвичка Наталья Кудрявцева. Несколько лет она заботилась о маленькой девочке, а потом отдала ее родной маме. Сейчас женщины общаются, Наташа помогает воссоединившейся после тюрьмы семье, ведь в их жизни все непросто. Живут в полуразвалившемся доме в глухой калужской деревне, работы нет, денег нет.

Мама Наташа помогает и деньгами, и одеждой, и едой.

— Конечно, все это очень не просто. И бумажная волокита, и психологические моменты. Ведь мало кто готов принять в семью ребенка на время. Такие просто героини, на мой взгляд, — говорит Гезалов,

Островок тепла и уюта в «холодном доме»

Так за разговорами приезжаем в колонию. ИК — самое большое сооружение в глухой деревне. Но не самое радостное. Смотровые вышки, пятиметровые заборы с колючей проволокой, конвоиры с автоматами… А перед самым КПП стоит большой и красивый храм. Он как инородное тело, как сказочный, мультяшный и оттого нереальный какой-то объект среди серых, угрюмых тюремных заборов.

Артисты кукольного театра оказались простыми женщинами — продавщицами крупной торговой сети детских товаров. Театр — это их хобби, такой вот корпоративный тимбилдинг. Со своими нехитрыми спектаклями они катаются по далеким деревням и детским домам. В ИК впервые. И, похоже, вообще мало понимают, куда приехали.

— А что, телефоны с собой туда проносить нельзя? Как это? Это вообще законно?

— У нас инструкция, не положено! — твердит замначальника колонии Ольга Анатольевна. — Даже я сдаю свой телефон, когда туда захожу, хотя я сотрудник при исполнении.

— Но у меня ребенок болеет, как же я ему буду звонить?

В ответ тишина. Как, как? Никак! Зашел за решетку, и там уже нет ничего привычного. И никаких не может быть исключений.

Отец Косьма из Даниловского монастыря тоже впервые в таком заведении. Перед тем как пойти за ворота, приглашает нас всех помолиться.

— Ну, с Богом!

Проходим КПП. Запускают строго по три человека. Тщательно досматривают. Предупреждают — с заключенными в контакт не вступать, ничего от них не брать и ничего не передавать самим. У курящих отбирают сигареты — они на зоне как валюта.

— Как? Но я же курю! Я не смогу столько часов без никотина! — снова скандалит артистка-продавец.

— Нельзя! На территории дома ребенка у нас вообще курить строго запрещено.

Смотрю, УФСИНовцы уже начинаются раздражаться от непослушных артистов.

— Вы что, людям не объяснили, куда они едут? — обращается к Александру Гезалову замначальника.

— Объяснял. Но что вы хотите, они тюрьмы никогда не видели.

Проход на зону нашей делегации из 30 человек занял около часа. Еще некоторое время проносили декорации, их тоже тщательно досматривали. Там, за решеткой, нас уже заждались. Из окон второго этажа дома ребенка выглядывают любопытные детские мордашки.

Дом ребенка выглядит как обычный, типовой детский сад. У входа качели, карусели. Правда, вокруг всей его территории глухой железный забор. Получается, как бы своя строго охраняемая территория внутри другой строго охраняемой.

Еще летом Александр Гезалов собрал денег, нашел художников и, договорившись с начальством колонии, привез их сюда расписывать этот мрачный забор. Денег и краски хватило лишь на малую его часть.

— Весь расписать — это очень дорого. Художники-то бесплатно работали, конечно, а вот баллонов с колером ушло очень много. Но детям как нравится! И мамы довольны. С такими красочными рисунками, конечно, веселее стало. Малышня подолгу у этой расписной стены крутится, рассматривает.

Александр Гезалов

Не только рисунки появились в тюремном доме ребенка стараниями Александра Гезалова и его друзей. Саша собрал, что называется, с миру по нитке и оборудовал в доме ребенка в Головинской ИК сенсорную комнату, возит сюда коляски, кроватки, игрушки:

— Где дети, там всегда что-нибудь нужно. Уж я-то знаю, сам многодетный папа.

Внутри дома ребенка очень уютно, прямо по-домашнему. Это такой маленький островок тепла и уюта. Здесь пахнет как в садике — вкусной едой, на полах ковры, веселая, детская мебель.

Ребятня ждала нас с нетерпением: девочки в нарядных платьях, бантах. Мальчики в шортиках, умытые и причесанные. Первым заревел во весь голос полуторагодовалый кудрявый пупс. А сразу же следом за ним и все остальные.

Я даже не поняла, в чем дело, пока не обернулась и не увидела, что такую реакцию у детворы вызвало появление отца Косьмы в черной рясе до пола и с огромным крестом.

— Да, дети, это вам не Дедушка Мороз! — дружно засмеялись мы.

Тут же ко мне прижалась как к родной маленькая девочка Валя. Чуть обособленно наблюдала за нами черноволосая, восточная красавица, узбекская девочка Малика с огромным бантом на самой макушке.

— Мама! Мама! Моя мама пришла, — радостно закричал на всю комнату 3-летний Антошка. — Мамочка, иди, садись ко мне.

Эта пара сразу показалась мне самой радостной. Позже я узнала, что через 3 месяца они едут домой и что Антон здесь самый старший (ему уже за 3 года, но его не перевели в детский дом, немного отступив от правил, чтобы не разлучать мать и сына).

Вскоре подтянулись и все остальные мамы. Дети тут же уселись на руки и наблюдали за нами уже с высоты. Все как в обычном детском саду, если не выглядывать в окошко….

— А вы давно здесь? — нарушив запрет, обращаюсь я к одной из заключенных, маме двухлетнего мальчика.

— Уже семь лет. Еще пять сидеть.

— А его куда же?

— Папа заберет.

А вот у матери Малики вопрос с тем, куда поедет ее ребенок, когда ему стукнет три, пока не ясен.

— Ой, мне еще два года сидеть. А девочку, я надеюсь, заберет сестра. Она должна приехать с родины. Если с деньгами все будет хорошо, то она обязательно приедет, обещала.

Старшая воспитательница дома ребенка Татьяна Ивановна работает здесь уже 35 лет. Как приехала после института по распределению, так и осталась.

— Я когда ехала, даже и не знала, где буду работать, — вспоминает она. — Прибыла на место, а мне говорят, добро пожаловать в Головинскую исправительную колонию. Я чуть не упала. А потом ничего, сработалась.

Детский врач Вера Ивановна трудится здесь и того больше, вот уже 42 года. А еще она лечит детишек в самой деревне, то бишь на воле.

— Да, и там и там, — вздыхает она. — А больше некому. Так что у меня пациентов много.

— А за что в основном тут сидят? Есть с большими сроками?

— Самый большой срок у нас тут у одной заключенной — 25 лет. 20 уже отсидела. Представляете, когда она к нам сюда попала, то у нее на свободе дети маленькие остались. А сейчас она уже бабушка. Но они ее совсем не навещают. Когда-то ездили, а сейчас уже нет. Дорого это, да и некогда — они из другого региона.

— Господи, что же она такого натворила, что такой срок?

— Я не знаю. А вообще сейчас самая распространенная статья — это 228, наркотики. Ее еще называют народной, большинство по ней сидят. А раньше, когда я 42 года назад пришла сюда на работу, мы и слово такого не знали — наркотики.

В то время «народной» статьей было тунеядство, распространение венерических болезней (отказ от лечения), мелкое воровство. Две доярки у нас тут, помню, сидели за то, что украли у колхоза мешок комбикорма.

А сейчас наркотики, одни сплошные наркотики.

— А мамы-то хорошие сейчас? Никого не надо заставлять к детям ходить? — спрашиваю у старшего воспитателя дома ребенка.

— Нет, никого. Все хорошие. Но есть у нас сейчас сложные случаи, несколько детей скоро поедут в детский дом. Мы уже переживаем, такая трагедия. Причем у одного есть бабушка, у других тоже какая-никакая родня. Но не хотят брать.

Я за 35 лет насмотрелась и знаю, что без родных в детских домах детки сразу меняются: перестают разговаривать, отстают в развитии. Мы вот полгода назад Сережку отвезли в дом ребенка, он всю дорогу нам стихи читал. А недавно я была там, заглянула к нему, он стоит как истукан, как будто ничего не понимает. Я ему Сереженька, Сереженька — он молчит.

Воспитатели детдомовские говорят, что он у них не разговаривает совсем. Ой, беда, конечно. Такие поломанные судьбы у детей.

* * *

Спектакль прошел на ура. Детвора долго потом еще не отпускала артистов. Не живых, а кукольных. Рассматривали Снегурочку и медведя, трогали за крючковатый нос Бабу-ягу. С конфетами вообще все понятно, они у детворы вне конкуренции. А потом мы уехали, а они остались.

Честно говоря, как только выходишь на волю и за тобой захлопываются последние стальные двери, дышать становится легче. По крайней мере, я лично вздохнула с облегчением. А воспитатели мне рассказывали, что дети, которые освобождаются, выходя из колонии, плачут от страха.

Они же никогда за свою маленькую жизнь на свободе не были, этого воздуха и не знают.

Источник: https://www.mk.ru/social/2017/01/16/kak-zhivut-v-kolonii-deti-do-trekh-let.html

Дети, рожденные в тюрьме

Дети в тюрьмах россии

Фото Марины Кругляковой

– Кто те люди, которые решаются стать фостерными родителями? Как они узнают о программе? Это бывшие заключенные, люди “в теме”?

– Дело в том, что о тюрьме и о материнстве в тюрьме мы начали говорить год назад. То есть сейчас более-менее кто-то, люди “в теме”, как вы сказали, уже об этом знает. Широкая общественность не знает об этой теме ничего.

Поэтому мы стараемся заручиться поддержкой людей, которые занимаются другими детьми. Мы работаем с Леной Альшанской (Президент Благотворительного Фонда “Волонтеры в помощь детям-сиротам”, – прим. редакции). Наша программа фостерства ей очень интересна.

Когда мы будем институализировать фостерство, то планируем тесно сотрудничать.

Еще мы думаем о сотрудничестве в рамках договора как по психологической поддержке, так и по воспитанию тренеров, психологов фостерных родителей для таких детей и по многим другим аспектам. На данный момент, поскольку нам надо уладить еще много бюрократических вопросов, мы работаем как волонтеры.

Сейчас мы подготавливаем почву и ведем просветительскую работу. Для просветительской работы сделан, конечно, мизер. Снят один фильм. Мы ездим с ним по России и показываем. Я пишу об этом в средствах массовой информации. Коллеги об этом пишут. Но это же капля в море.

Естественно, пока что нашу деятельность нельзя назвать огромной государственной программой. Честно говоря, я и не хотела бы, чтобы государство нам в этом сильно помогало. Ведь ничего хорошего пока в отношении детей государство не сделало. А здесь мы хоть немного спокойны. Есть материнские права, есть матери, не лишенные родительских прав.

Мы очень многое можем сделать, если нам не мешать. Нынешняя активная законодательная помощь нам бы сейчас, cкорее, помешала.

– С чего началась программа фостерства? Её исток в вашей личной истории?      

Да, это была моя личная история. Я была подследственной, находясь на пятом месяце беременности. Как для любого человека, который вообще не знает ничего о тюрьме и арестах, невозможно себе представить, как можно арестовать беременную женщину.

Учитывая заказной характер дела, экономическую статью, а не убийство, для меня все произошедшее было шоком.

Тяжелая беременность вместе с родами под конвоем (слава Богу, у меня было кесарево, я спала, и врачи посчитали, что конвой это мерзость и дикость, и не пустили его в операционную), нахождение в запертом помещении, невозможность сделать ребенку вовремя прививку (несколько раз я объявляла голодовки, чтобы ребенку сделали прививки), резкое прекращение грудного вскармливания после того, как меня перевели в колонию, поскольку мы жили с ребенком отдельно, – перенеся всё это и многое другое, я сказала: «Ребята, так не будет. Вот просто не будет. Рано или поздно я выйду на свободу и буду говорить и что-то делать ».

Так, отбыв срок 2 года 8 месяцев, я была освобождена. Вскоре начала общаться с Ольгой Романовой из “Руси cидящей” (Ольга Романова – руководитель проекта «Русь сидящая» – неформального объединения, защищающего права осужденных, – прим. редакции).

Сначала наша программа «Тюремные дети» начиналась внутри «Руси Сидящей», затем отделилась по организационным соображениям. Мы продолжаем сотрудничать.

Соавтор проекта – Светлана Бахмина, которая, как вы знаете, тоже инсайдер (Светлана Бахмина – юрист, была осуждена в 2006 году по статье 160 УК РФ («Присвоение или растрата») в рамках дела «ЮКОСа»). Поскольку мы инсайдеры, мы знаем, как там внутри, и нам легче разговаривать с заключенными. Мы знаем быт, нравы, привычки.

К слову, ни один исследователь не скажет, врет вам женщина или говорит правду. Заключенные женщины не склонны открывать душу, если ты не знаешь каких-то ключевых точек. Поэтому нам проще в этом смысле. Самым сложным было перешагнуть сам момент и сказать: “Вы знаете, я этим занимаюсь, потому что я это пережила”.

– Думаю, многие заключенные женщины мечтают, выйдя за пределы зоны, забыть о том, что было, как о страшном сне.

Вот именно из-за того, что многие освободившиеся забывают о периоде заключения, как о страшном сне, всё и остаётся по-старому.

– Как у вас происходило воссоединение с младшим ребенком, находившимся в период заключения в детском доме и старшими детьми, которые росли отдельно от вас на свободе?

С младшим я не расставалась.

Воссоединение со старшими детьми начинается только сейчас, спустя 6 лет после моего освобождения, поскольку  женщине вообще очень сложно полностью восстановиться после тюрьмы.

Психологически ты уже абсолютно точно не тот человек, которым был до зоны. Это отмечают и мужчины. Но мужчины более приспособлены к экстремальным условиям. Женщине жизнь в тюрьме вынести сложнее.

Нахождение в условиях зоны в течение более чем полутора лет производит необратимые изменения в человеке. С точки зрения психологии точно, не знаю, как с точки зрения психики. Для меня время в тюрьме было очень тяжелым, и я его очень хорошо помню. Но я не воспринимаю его, как какой-то ужас, кошмар. Просто я так жила какое-то время. И к такому привыкаешь, к сожалению.

– Как происходило общение с младшим сыном, когда вы отбывали срок в колонии?

Я была в следственном изоляторе до его 9 месяцев. Нас этапировали в колонию, когда Вадиму исполнилось 9 месяцев. После этапа, этого жуткого столыпинского вагона, конечно, у меня стало меньше молока. Молоко вырабатывается, когда ребенок начинает сосать грудь.

Как вы знаете, сцеживание в 9 месяцев уже не работает. А там был такой фильтр, как контрольное сцеживание. Представьте, столыпинский вагон, в 9 вечера тебя привезли в колонию, а в 6 утра тебе надо пойти на контрольное сцеживание. Словом, так мой ребенок остался без молока.

Ну, хотя бы 9 месяцев я прокормила ребенка грудью.

Затем сына перевели в дом ребенка, а я была в отряде. Через полгода я устроилась работать в дом ребенка нянечкой. Видела его чаще. У мам есть возможность работать в домах ребенка при колониях. Я работала бесплатно, но на тот момент это не играло никакой роли. Главное, я была рядом с сыном.  

– Что для вас стало самым сложным испытанием в период заключения?   

Знаете, там все сложно. Там любой шаг отличается от нормальной жизни. Женской по крайней мере точно. Взять гигиену, например. Мыться на зоне можно один раз в неделю. Конечно, женщины как-то выкручиваются. Всё зависит от порядков. Если брать бытовые условия, то они ужасны.

– Что-то изменилось в бытовом плане в женских колониях с момента вашего освобождения?

Сейчас по-прежнему везде ужасно. Я была в нескольких колониях с разной степенью ужасности. В Мордовии совсем ужасно. Самая приличная  колония в Челябинске. Лично знаю их медицинскую службу, которая отвечает за дом ребенка.  

– Какими силами вы сейчас организуете работу проекта “Тюремные дети”?

Невозможно делать всю работу из Москвы. Хабаровск находится вообще на другом конце мира. То же самое касается Барнаула, Красноярска. Они все очень далеко.

Поэтому сейчас мы ездим с премьерными показами фильма “Анатомия любви” (документальный фильм о заключенной матери режиссера Натальи Кадыровой, – прим. редакции).

  Я выбрала его из множества фильмов, поскольку увидела, что режиссер понимает, о чем она говорит и понимает проблему.  Идея фильма очень проста. Нельзя лишать ребенка возможности быть рядом с матерью. Не надо думать ни о чем, кроме него, в этот период.

И даже если ради этого его нужно поселить с кому-то кажущейся плохой мамой, то это того стоит. Поскольку человек – мама меняется на глазах. На протяжении фильма видно, какие перемены происходят с главной героиней.

Когда мы показываем этот фильм, то приглашаем всех, кто занимается людьми в трудных ситуациях так или иначе: местных волонтеров, всех, кому интересна и кого волнует наша тема. Мы ставим перед ними задачу создать сообщество для поиска фостерных семей там же, в регионах.

Если посмотреть демографически, то в Хабаровске сидят из Хабаровского края. Допустим, фостер заберет ребенка из Хабаровска в Москву. И никаких свиданий с мамой не будет. Билеты стоят огромных денег.

Можно, конечно, все это организовать, но зачем, если есть возможность найти фостерную семью на месте.

В регионе, где расположена колония, мы организовываем рабочую группу, которая может действовать с нашей помощью. Во всех регионах страны по-разному. Где-то муниципальная власть так или иначе готова помогать. Не везде всё так плохо, как это кажется из Москвы.

Наш проект «Тюремные дети» это мощное решение вопроса преступности, не только малолетней.

Как правило, большинство детей в «малолетку» тюрьму для малолетних попадают из детских домов, а потом, опять же, как правило, оказываются уже во взрослой тюрьме, потому что это тот опыт, который как раз не впитан с молоком матери, это то, что воспитано окружением.

Детдомовский ребенок в 60% cлучаев попадает в колонию для несовершеннолетних. И через 20 лет можно посмотреть, что у нас получилось. Это такой эксперимент в динамике. Его результаты невозможно предсказать. Они зависят от того, как устроится жизнь данного конкретного ребенка, как устроится жизнь его мамы.

Наша миссия сделать так, чтобы вообще не было домов ребенка. Если рассматривать проживание ребенка вместе с матерью на зоне, нормальным можно считать наполняемость от 10 до 50 детей, при условии, что они живут вместе с мамой, но никак не сегодняшние 800 детей ежегодно, которые находятся преимущественно в домах ребенка при колониях.

– Кому в настоящий момент помогает ваш проект и скольким детям и матерям уже удалось помочь?

Мы хотим доделать работу по Хабаровской колонии. Получилось так, что показывая там недавно фильм, мы не смогли из-за определенных организационных проблем побывать в колонии.

Поэтому сейчас планируем слетать в Хабаровск еще раз, и закончить, что начали: выполнить просветительскую задачу в колонии, выпустить ряд интервью в прессе.

В Хабаровске, кстати, есть отделение Красного креста, которое помогает женщинам в колониях. Пожалуй, только они и работали там до нас.

Сейчас мы работаем с 3 семьями. Одна семья – это как раз дочка героини фильма «Анатомия любви». Вторая семья – это семья на восстановлении. Мама Надежда Мальцева, которая освободилась и находится на реабилитации.

И есть мальчик – Ярослав Гуров, он в Челябинске, ему уже 7 лет, в школу нужно идти. Он пережил больше всех упомянутых детей: родился в тюрьме, потом был с мамой, у неё был маленький срок заключения. Маму снова посадили, Ярика поместили в детский дом.

Из детского дома его поместили под опеку и потом снова вернули. Этот случай для нас самый тяжелый.

Как, по-вашему, должна быть устроена жизнь матери и ребенка, находящихся в тюрьме и после освобождения?

Рождение ребенка в тюрьме это очень парадоксальный, но шанс. И меня очень удивляет, что сотрудники ФСИН этого не понимают. В общем-то говорить, что они что-то понимают или нет в отношении заключенных – это уже эвфемизм. Но к матери и ребенку, находящимся в тюрьме, сотрудники ФСИН относятся с сочувствием.

Конечно, случаи издевательств над матерями есть, поскольку женщин на зоне воспринимают в первую очередь как преступников. Однако в целом к этой теме есть сочувствие.

И именно поэтому меня удивляет, что ФСИН пока не дошла до той идеи, что перевоспитание, исправление заключенной женщины при помощи имеющейся маленькой части её семьи – это очень мощный и действенный элемент не просто манипуляций, а воспитания, дальнейшей социализации, предупреждения рецидива.

Родившийся ребенок – это семья заключенной, пусть и маленькая.  Все остальные на зоне лишены семьи и близкого, интимного, общения, и то, что у кого-то есть тёплый комочек, к которому можно прижаться и о котором можно заботиться, вызывает огромную зависть.

Если мама, родившая в тюрьме, прикипит к своему ребенку, она забудет обо всем на свете. У меня есть подопечные, которые отбыли наказание и сейчас находятся в состоянии реабилитации и восстановления семьи.

Одна из них родила в тюрьме и жила на зоне с ребенком, на время расставалась с ним, но сейчас освободилась. Она за своего ребенка готова бороться. Она забудет обо всем на свете.

Для нее семья стоит на первом месте.

Мы бы хотели, чтобы этот сильный ресурс пробуждение материнского инстинкта был использован.

Наши основные задачи: во-первых, чтобы ребенок жил с мамой, во-вторых, не уехал в детский дом, в-третьих, чтобы они воссоединились, если им пришлось расстаться.

Поверьте, две большие разницы: женщина, которая не жила с ребенком, и женщина, которая, находясь в заключении, всегда была со своим ребенком рядом.

Источник: https://letidor.ru/pravo/deti-rozhdennye-v-tyurme.htm?full

Жизнь в колонии для несовершеннолетних на снимках Татьяны Бондаревой

Дети в тюрьмах россии
Кружки, церковь и родительский день: фотограф Татьяна Бондарева отправилась в колонию для несовершеннолетних, чтобы снять историю о том, как живут осужденные подростки.

За последние пятнадцать лет количество несовершеннолетних, содержащихся в российских воспитательных колониях, сократилось почти в 10 раз: с 18,6 тысячи в 2002 году до 1 369 на 1 мая 2017-го. Это происходит из-за декриминализации «легких» статей.

Сейчас в колониях в основном отбывают наказание подростки, совершившие серьезные преступления. Татьяна Бондарева много раз посещала одну из них — сначала как волонтер, потом как фотограф.

«Каждый раз, когда я оказываюсь в учреждении закрытого типа для подростков, директор с гордостью рапортует, что их колония стала лучшей колонией года или что кто-то из воспитанников победил на каком-нибудь конкурсе среди заключенных разных колоний.

Если побыть здесь подольше и перестать замечать колючую проволоку и охрану, то создается ощущение, что ты в советском детском лагере.

Все заключенные всегда заняты каким-нибудь делом: работают на производстве при тюрьме, занимаются в кружках по интересам, репетируют спектакль, ходят в тренажерный зал», — говорит фотограф.

Татьяна Бондарева:

— Меня интересует тема ограничения свободы человека, его изоляции — насильственной или добровольной. Мой самый первый проект был о девушках из Нигерии, которых обманным путем привезли в Россию и заставили заниматься проституцией. Потом я снимала историю о заключенных и их детях. Через фотографии я знакомила их с жизнью друг друга.

В первый раз я оказалась в тюрьме больше пятнадцати лет назад как волонтер от церкви. Мне было 18.

Я побывала в тюрьмах для взрослых — и женских и мужских, в колониях для малолетних преступников — как для девочек, так и для мальчиков, в закрытых спецшколах для подростков.

Мы пели песни, организовывали мероприятия и просто общались. Колонию в Колпино, в которой я сняла серию Boys, я тоже пару раз посещала как волонтер около десяти лет назад.

Я и осужденные были тогда почти ровесниками, и я невольно сравнивала их и свою жизнь. Руководство колонии попросило меня организовать команду из моих друзей для игры в ориентирование. В России заключенных, которые хорошо себя ведут, иногда вывозят за пределы колонии на воспитательные мероприятия.

Целый день мои друзья — воры, убийцы и насильники — бегали по лесу, готовили на костре обед и душевно разговаривали. Мы шутили про то, все ли вернутся из леса, но никто не сбежал.

Один из заключенных, который выглядел очень добродушно, под вечер признался мне, что убил человека, и спросил, что я об этом думаю.

Годы спустя, когда я вернулась в эту же колонию, у меня было ощущение дежавю, только на этот раз я была чужаком вдвое их старше. Там был новый директор, другие порядки и новые мальчики.

Они откровенно игнорировали меня, закрывали лицо, отворачивались. У них была одинаковая форма и одинаково безэмоциональные лица. Многое заключенные делают вместе, всем отрядом — строем идут обедать, в школу или в прачечную.

Это было похоже на отряд клонированных роботов.

Кроме ежедневных построений и перекличек осужденные обязаны посещать школу. На территории есть свое производство, подростки работают комплектовщиками. Когда я их снимала, они собирали бумажные подставки для кофе. В колонии нет поваров, осужденные готовят сами.

Директор объясняет это тем, что за такую маленькую зарплату невозможно найти нормального повара. Я люблю есть у них блинчики.

В свободное время заключенные могут посещать кружки по интересам: театр теней, студию мультипликации, художественную студию.

Этой колонией руководил очень неравнодушный человек — Владимир Ивлев, он постоянно придумывал новые виды активности.

Например, осужденные построили на территории колонии мемориал в память о Второй мировой войне, у них есть ютьюб-канал, куда они выкладывают свои клипы, каждый год заключенные участвуют в фестивале театральных тюремных коллективов. По мнению директора колонии, подростки не должны иметь ни одной свободной минуты и должны быть все время заняты, чтобы не думать о глупостях.

Раз в три месяца в тюрьме проходит родительский день: заключенные готовят концерт, обедают с родными, проводят вместе около четырех часов. Приезжают не ко всем. Когда родителей запускают на территорию, дети собираются у окна и ждут, высматривают своих.

Во время съемки меня все время сопровождал представитель колонии, поэтому я могу рассказать только о том, что мне готово было показать руководство. Я не исследовала темную сторону содержания заключенных, и у меня нет фактов, чтобы о ней говорить.

Наверное, у меня вышел некий «идеальный» образ русской «малолетки».

Но я рассматривала колонию не только как место ограничения свободы, но и как некий новый дом, где заключенные адаптируются под существующие порядки и совершают несвойственные им ранее действия, где они проживают и оставляют свою молодость.

Некоторых вещей раньше не было в их жизни: регулярного посещения школы, занятия в самодеятельных кружках, посещений церкви.

Мне было удивительно наблюдать, как подростки с волнением учили стихи перед родительским днем, показывали свои поделки, хвалились выращенным урожаем. Мне казалось, что они компенсируют свое детство.

Почти все, с кем мне удалось пообщаться, не окончили даже среднюю школу — в свои 16-17 лет они имеют только 7-8 классов образования.

Некоторые мальчики хотели оказаться в тюрьме, поскольку в их кругах на воле это считается престижным. Они были искренне удивлены, что все оказалось не так.

В этой колонии содержатся очень разные подростки. Есть такие, от разговоров с которыми мороз идет по коже, и тебе самой не хочется столкнуться с этим человеком в темном переулке.

Несколько подростков убили дедушку или бабушку, чтобы обокрасть. Другой изнасиловал маленькую сестру. Его навещают родители, хотя обычно к парням, совершившим страшные вещи, почти никто не приезжает.

Есть и те, кто «залетел» по глупости — на наркотиках или случайных драках.

У многих родители пьют и не занимаются воспитанием детей. В родительский день приезжает только около 10% родителей.

У многих заключенных очень большие сроки, поэтому в 18 лет их переведут во взрослую тюрьму.

Руководство этого учреждения не поощряет тюремное самоуправление, как во взрослой колонии. Но подростки сами где могут играют в «настоящую тюрьму».

Парень в спортивном костюме, который сидит в кресле под плакатом с изображением Иисуса Христа, — их вожак. Заключенные начали общаться только после того, как он заговорил со мной.

Некоторые так и не вступали со мной в контакт, а я так и не поняла — они не хотели или им было нельзя.

Есть еще один ритуал, который они взяли из взрослой зоны. Мальчик, который стоит у окна на лестнице, — осведомитель. Как только кто-то входит в их корпус, он начинает нараспев выкрикивать информацию о входящем.

Очень страшно, что эти подростки вернутся в эти же семьи и к тем же друзьям. В России нет адаптационных центров для таких детей, поэтому очень часто они совершают рецидив.

Я хочу уменьшить стигму в отношении заключенных в России. Хочу, чтобы правительство разработало программу по адаптации заключенных после их освобождения.

Все эти юноши когда-нибудь выйдут на свободу, и лучше для всех, чтобы они не становились опять угрозой безопасности страны.

Также я хочу, чтобы люди подумали о своих детях и не теряли с ними контакт, который так необходим именно подросткам.

©

Источник: https://dymontiger.livejournal.com/11447712.html

Тюремные дети: без вины виноватые

Дети в тюрьмах россии

Происшествия » Человеческий фактор

Новорожденный может оставаться с матерью в местах лишения свободы до достижения трех лет. Потом ребенка передадут родственникам, а если никого нет, то в детский дом. Как правило, там он пробудет до своего совершеннолетия. “Правда.Ру” попыталась понять, как быть с теми женщинами, кто родил в тюрьме и почему порой воля страшнее высокого забора.

В 2011 году интернет обошла фотография и сопровождающая ее история. На фото — пятимесячная девочка в гробу. В истории — причины смерти ребенка. Мама малышки содержалась в исправительной колонии ФБУ ИЗ 50/10 УФСИН России по Московской области.

Мария Шилинская родила двойню, находясь в колонии, но сотрудники ФСИН приняли решение разлучить маму и двоих детей. Женщина отправилась в СИЗО-10, новорожденные в Можайскую колонию Подмосковья.

И это несмотря на то, что на воле у детей был отец, который безрезультатно пытался их забрать, однако новорожденных содержали в неволе, в так называемом детском доме при колонии.

Стоит ли говорить, что руководство учреждения, в отличие от родителей, присматривало за малышами с номенклатурной точностью, но с таким же номенклатурным равнодушием. Пятимесячная дочь Шилинской была оставлена без присмотра.

Ребенку стало плохо — возможно отравление — девочку начало рвать и она задохнулась рвотными массами. Причина смерти в справке, выданной от 14 сентября 2011 года, так и говорится: “Аспирация желудочным содержимым”.

То есть, если бы рядом с ребенком находилась мать или сотрудники детского учреждения при колонии, можно было бы легко предотвратить трагедию. Попытки родителей разобраться и найти виновных так ни к чему и не привели. По данным корреспондентов “Правды.

Ру” руководство детского учреждения, где погибла девочка, не только не предстало перед судом, но и не лишилось работы до сих пор.

Тема матери и ребенка в тюрьме, пожалуй, не так часто затрагивается, когда законодатели, правозащитники или просто обыватели начинают говорить о недостатках пенитенциарной системы. Тем не менее, это тема важная, непростая.

Тема, о которой говорить необходимо, ведь в отличие от матерей, которые отправляются отбывать наказание, ребенок в неволе — и инструмент воздействия, и сложный социальный организм, который, возможно, не сможет пережить встречи с волей так, как это бывает у детей, родившихся при нормальных обстоятельствах.

В системе ФСИН РФ существует 46 исправительных колоний для женщин — это на всю Россию. Лишь при 13 из них созданы условия для содержания осужденных с детьми, для “мамок”, как говорят сами заключенные.

По данным за прошлый год, сейчас вместе с матерями отбывают наказание 775 детей.

Все эти малыши покинут “зону”, когда им исполнится три года, и отправятся в детские дома, если не будет возможности передать их опекунам.

Причем, согласно закону, дети, рожденные на воле, даже если их мать уже находилась под следствием, на воле и останутся. Те, кто появился на свет в исправительном учреждении или СИЗО, останутся за решеткой. Такая правда жизни. Все, как у взрослых, только с детства, с первого дня.

Стоит ли говорить, что условия содержания в СИЗО, зачастую далеки от обычных человеческих норм и тяжелы для взрослых людей.

Новорожденный оказывается в камерах без удобств, средств гигиены или элементарного тепла.

Впрочем, по словам главы Общественной наблюдательной комиссии Антона Цветкова, конкретно на территории следственных изоляторов Москвы такого бедственного положения находящиеся под стражей не испытывают.

Об остальном Цветков не говорит, вся Россия — не его компетенция. “Могу сказать, что мы вплотную занимаемся проблемами женщин, которые находятся под следствием в СИЗО. Беременными и родившими”, — говорит Цветков.

— Заверяю, что условия содержания у них облегченные и такой контингент находится в специальных камерах. Например, кровати там не двухъярусные — обычные.

Во-вторых, такой категории арестованных полагаются различные привилегии, которых нет у других”.

Возможно так. Однако, когда в блоги или СМИ просачиваются истории, написанные женщинами с детьми, находящимися в неволе, все чаще возникают мнения: тех, кто имеет детей, тем более родивших в колонии или СИЗО, нужно немедленно выпускать, либо максимально облегчать наказание.

Впрочем, наличие несовершеннолетних детей по нынешним законам и так является обстоятельством смягчающим вину.

Но суды, чтобы не идти против закона, попросту оговаривают в приговоре, что обстоятельство судом было учтено, но на сроке заключения, на деле, это почти никак не сказывается.

“Я не считаю, что наличие ребенка, в том числе, содержащегося в неволе вместе с матерью, должно быть обстоятельством для немедленного освобождения или уменьшения срока наказания в разы”, — продолжает Антон Цветков.

— Я думаю, что суд это должен учитывать, но исходя из конкретного уголовного дела, общественной опасности деяния и, безусловно, разбирая индивидуально каждый конкретный случай.

В том числе, в зависимости от личности осужденной”.

Движение “Тюремные дети” организовали журналисты, общественники и активисты. Как понятно по названию, движение занимается проблемами мам, которые оказались в заключении вместе со своими детьми.

По мнению одного из лидеров “Тюремных детей” Марии Ноэль, норма, которая позволила бы беременным и родившим в неволе, сократить срок их пребывания в местах лишения свободы необходима и, главное, необходимо реализовать на деле то, что прописано или будет принято в законодательстве.

“Вся ситуация материнства и детства в тюрьме и все что после… Вся эта ситуация довольно “кривая”, — говорит Мария Ноэль. — Я имею ввиду проблемы психологического и социального характера. Дети, которые разлучены с матерями в первые годы жизни, очень плохо себя впоследствии чувствуют, плохо адаптируются в жизни.

Если у матерей, оказавшихся в местах лишения свободы, таких детей не забирают родственники — они оказываются в детских домах, дальше — все понятно. Это трудно объяснить, это огромная, глубокая проблема.

Когда ребенок, погиб в тюрьме и это прошло в блогах и СМИ, когда руководство детского дома при колонии не понесло наказание… Этот случай так никого ничему не научил. Я говорила с представителем ФСИН Ириной Илларионовой, задавала вопрос, как происходит расследование. Она отвечала, но эффекта нет.

Когда у сотрудников детдома при колонии, скажем, десять детей, все они плачут, то они реагировать перестают. Плачет — пускай. Вот эта халатность и приводит к трагедии.

Относительно того, нужно ли выпускать родивших или беременных… У нас в стране не применяется УДО к таким осужденным по причине наличия детей. Факт наличия ребенка не является в России поводом для назначения наказания ниже низшего предела. Я считаю, что если бы было наоборот, то было бы очень здорово.

Но женщины разные, с разными жизненными условиями и им всем нужна всесторонняя помощь, чтобы присутствовали люди, которые заинтересованы в их судьбе. Я таких волонтеров знаю, которые лояльны к мамам в тюрьме. У социальных служб вообще нет мотивации.

Но нельзя же все время карать! Когда они освободятся по УДО, в жизни им придется очень трудно и помощь нужна всегда”.

Трудно сказать, сколько детей, рожденных в неволе, попавших в детский дом или просто имеющие такой “бэкграунд”, оказываются в местах лишения свободы сами. Статистики нет.

И порой трудно ответить на вопрос, что же лучше: детский дом, высокий забор или что-либо еще при отсутствии иных жизненных вариантов. Их никто не спрашивал, они ничего не совершали, но отбывают свой срок по вине чужой.

А по большому счету — без вины виноватые.

Читайте самое актуальное в рубрике “Происшествия”

Источник: https://www.pravda.ru/accidents/1186000-prison/

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.