Дети в тюрьмах

Как несовершеннолетние отбывают наказание в воспитательных колониях – статьи

Дети в тюрьмах

справка

В этой статье расскажем, как живут подростки в этих учреждениях, что в ВК разрешено, а что под запретом, какие виды воспитательных колоний существуют, а также приложим список воспитательных колоний для несовершеннолетних в России.

За что попадают в воспитательную колонию в России?

Система применения наказаний в нашей стране сегодня такова, что далеко не всех молодых людей приговаривают к заключению в колонию – большинство отделываются штрафами. Таким образом, оступившемуся подростку дают возможность исправиться, находясь в обществе, среди родных, в привычной обстановке.

Но если он совершил такие серьезные преступления как убийство, изнасилование, сбыт наркотиков, разбой, тогда у него есть реальный шанс оказаться за решёткой. Эта же незавидная участь ждёт и рецидивистов.

В Можайской ВК, например, был случай, когда первые 11 судимостей у паренька были условными, а на 12-й раз дали реальный срок…

Какие виды воспитательных колоний существуют?

Воспитательные колонии делятся, как и взрослые зоны, на мужские и женские. Причем женских в списке воспитательных колоний для несовершеннолетних в России насчитывается куда меньше, чем мужских. Более важное деление касается условий отбывания наказания в воспитательных колониях. Существуют обычные, облегченные, льготные и строгие условия.

Когда применяются те или иные условия отбывания наказания в воспитательных колониях?

  • В обычных условиях живут большинство прибывших на зону подростков.
  • В строгих условиях отбывают наказание те, кто осужден за умышленные преступления, совершенные в колонии, рецидивисты, а также обитатели ВК, признанные злостными нарушителями порядка.
  • В облегченные условия переводятся из обычных те заключенные, которые добросовестно соблюдают правила и прилежно учатся.
  • Для подготовки к освобождению воспитанники, отбывающие наказание в облегченных условиях, переводятся в льготные условия.

Если осужденный постоянно нарушает режим, его могут перевести из льготных и облегченных условий отбывания наказания в обычные, а из обычных – в строгие.

Что можно заключенным при разных условиях отбывания наказания в воспитательных колониях?

1. Обычные условия (живут в общежитиях)

А) ежемесячно расходовать на приобретение продуктов питания и предметов первой необходимости заработанные ими в колонии деньги, получаемые пенсии и пособия, а также иные средства, имеющиеся на их лицевых счетах, в размере 10800 рублей;

Б) иметь 8 краткосрочных свиданий и 4 длительных свидания в течение года;

Источник: https://fsin.ru/articles/chto-takoe-vospitatelnaya-koloniya-vidy-otbyvanie-nakazaniya

Дети, рожденные в тюрьме

Дети в тюрьмах

Фото Марины Кругляковой

– Кто те люди, которые решаются стать фостерными родителями? Как они узнают о программе? Это бывшие заключенные, люди “в теме”?

– Дело в том, что о тюрьме и о материнстве в тюрьме мы начали говорить год назад. То есть сейчас более-менее кто-то, люди “в теме”, как вы сказали, уже об этом знает. Широкая общественность не знает об этой теме ничего.

Поэтому мы стараемся заручиться поддержкой людей, которые занимаются другими детьми. Мы работаем с Леной Альшанской (Президент Благотворительного Фонда “Волонтеры в помощь детям-сиротам”, – прим. редакции). Наша программа фостерства ей очень интересна.

Когда мы будем институализировать фостерство, то планируем тесно сотрудничать.

Еще мы думаем о сотрудничестве в рамках договора как по психологической поддержке, так и по воспитанию тренеров, психологов фостерных родителей для таких детей и по многим другим аспектам. На данный момент, поскольку нам надо уладить еще много бюрократических вопросов, мы работаем как волонтеры.

Сейчас мы подготавливаем почву и ведем просветительскую работу. Для просветительской работы сделан, конечно, мизер. Снят один фильм. Мы ездим с ним по России и показываем. Я пишу об этом в средствах массовой информации. Коллеги об этом пишут. Но это же капля в море.

Естественно, пока что нашу деятельность нельзя назвать огромной государственной программой. Честно говоря, я и не хотела бы, чтобы государство нам в этом сильно помогало. Ведь ничего хорошего пока в отношении детей государство не сделало. А здесь мы хоть немного спокойны. Есть материнские права, есть матери, не лишенные родительских прав.

Мы очень многое можем сделать, если нам не мешать. Нынешняя активная законодательная помощь нам бы сейчас, cкорее, помешала.

– С чего началась программа фостерства? Её исток в вашей личной истории?      

Да, это была моя личная история. Я была подследственной, находясь на пятом месяце беременности. Как для любого человека, который вообще не знает ничего о тюрьме и арестах, невозможно себе представить, как можно арестовать беременную женщину.

Учитывая заказной характер дела, экономическую статью, а не убийство, для меня все произошедшее было шоком.

Тяжелая беременность вместе с родами под конвоем (слава Богу, у меня было кесарево, я спала, и врачи посчитали, что конвой это мерзость и дикость, и не пустили его в операционную), нахождение в запертом помещении, невозможность сделать ребенку вовремя прививку (несколько раз я объявляла голодовки, чтобы ребенку сделали прививки), резкое прекращение грудного вскармливания после того, как меня перевели в колонию, поскольку мы жили с ребенком отдельно, – перенеся всё это и многое другое, я сказала: «Ребята, так не будет. Вот просто не будет. Рано или поздно я выйду на свободу и буду говорить и что-то делать ».

Так, отбыв срок 2 года 8 месяцев, я была освобождена. Вскоре начала общаться с Ольгой Романовой из “Руси cидящей” (Ольга Романова – руководитель проекта «Русь сидящая» – неформального объединения, защищающего права осужденных, – прим. редакции).

Сначала наша программа «Тюремные дети» начиналась внутри «Руси Сидящей», затем отделилась по организационным соображениям. Мы продолжаем сотрудничать.

Соавтор проекта – Светлана Бахмина, которая, как вы знаете, тоже инсайдер (Светлана Бахмина – юрист, была осуждена в 2006 году по статье 160 УК РФ («Присвоение или растрата») в рамках дела «ЮКОСа»). Поскольку мы инсайдеры, мы знаем, как там внутри, и нам легче разговаривать с заключенными. Мы знаем быт, нравы, привычки.

К слову, ни один исследователь не скажет, врет вам женщина или говорит правду. Заключенные женщины не склонны открывать душу, если ты не знаешь каких-то ключевых точек. Поэтому нам проще в этом смысле. Самым сложным было перешагнуть сам момент и сказать: “Вы знаете, я этим занимаюсь, потому что я это пережила”.

– Думаю, многие заключенные женщины мечтают, выйдя за пределы зоны, забыть о том, что было, как о страшном сне.

Вот именно из-за того, что многие освободившиеся забывают о периоде заключения, как о страшном сне, всё и остаётся по-старому.

– Как у вас происходило воссоединение с младшим ребенком, находившимся в период заключения в детском доме и старшими детьми, которые росли отдельно от вас на свободе?

С младшим я не расставалась.

Воссоединение со старшими детьми начинается только сейчас, спустя 6 лет после моего освобождения, поскольку  женщине вообще очень сложно полностью восстановиться после тюрьмы.

Психологически ты уже абсолютно точно не тот человек, которым был до зоны. Это отмечают и мужчины. Но мужчины более приспособлены к экстремальным условиям. Женщине жизнь в тюрьме вынести сложнее.

Нахождение в условиях зоны в течение более чем полутора лет производит необратимые изменения в человеке. С точки зрения психологии точно, не знаю, как с точки зрения психики. Для меня время в тюрьме было очень тяжелым, и я его очень хорошо помню. Но я не воспринимаю его, как какой-то ужас, кошмар. Просто я так жила какое-то время. И к такому привыкаешь, к сожалению.

– Как происходило общение с младшим сыном, когда вы отбывали срок в колонии?

Я была в следственном изоляторе до его 9 месяцев. Нас этапировали в колонию, когда Вадиму исполнилось 9 месяцев. После этапа, этого жуткого столыпинского вагона, конечно, у меня стало меньше молока. Молоко вырабатывается, когда ребенок начинает сосать грудь.

Как вы знаете, сцеживание в 9 месяцев уже не работает. А там был такой фильтр, как контрольное сцеживание. Представьте, столыпинский вагон, в 9 вечера тебя привезли в колонию, а в 6 утра тебе надо пойти на контрольное сцеживание. Словом, так мой ребенок остался без молока.

Ну, хотя бы 9 месяцев я прокормила ребенка грудью.

Затем сына перевели в дом ребенка, а я была в отряде. Через полгода я устроилась работать в дом ребенка нянечкой. Видела его чаще. У мам есть возможность работать в домах ребенка при колониях. Я работала бесплатно, но на тот момент это не играло никакой роли. Главное, я была рядом с сыном.  

– Что для вас стало самым сложным испытанием в период заключения?   

Знаете, там все сложно. Там любой шаг отличается от нормальной жизни. Женской по крайней мере точно. Взять гигиену, например. Мыться на зоне можно один раз в неделю. Конечно, женщины как-то выкручиваются. Всё зависит от порядков. Если брать бытовые условия, то они ужасны.

– Что-то изменилось в бытовом плане в женских колониях с момента вашего освобождения?

Сейчас по-прежнему везде ужасно. Я была в нескольких колониях с разной степенью ужасности. В Мордовии совсем ужасно. Самая приличная  колония в Челябинске. Лично знаю их медицинскую службу, которая отвечает за дом ребенка.  

– Какими силами вы сейчас организуете работу проекта “Тюремные дети”?

Невозможно делать всю работу из Москвы. Хабаровск находится вообще на другом конце мира. То же самое касается Барнаула, Красноярска. Они все очень далеко.

Поэтому сейчас мы ездим с премьерными показами фильма “Анатомия любви” (документальный фильм о заключенной матери режиссера Натальи Кадыровой, – прим. редакции).

  Я выбрала его из множества фильмов, поскольку увидела, что режиссер понимает, о чем она говорит и понимает проблему.  Идея фильма очень проста. Нельзя лишать ребенка возможности быть рядом с матерью. Не надо думать ни о чем, кроме него, в этот период.

И даже если ради этого его нужно поселить с кому-то кажущейся плохой мамой, то это того стоит. Поскольку человек – мама меняется на глазах. На протяжении фильма видно, какие перемены происходят с главной героиней.

Когда мы показываем этот фильм, то приглашаем всех, кто занимается людьми в трудных ситуациях так или иначе: местных волонтеров, всех, кому интересна и кого волнует наша тема. Мы ставим перед ними задачу создать сообщество для поиска фостерных семей там же, в регионах.

Если посмотреть демографически, то в Хабаровске сидят из Хабаровского края. Допустим, фостер заберет ребенка из Хабаровска в Москву. И никаких свиданий с мамой не будет. Билеты стоят огромных денег.

Можно, конечно, все это организовать, но зачем, если есть возможность найти фостерную семью на месте.

В регионе, где расположена колония, мы организовываем рабочую группу, которая может действовать с нашей помощью. Во всех регионах страны по-разному. Где-то муниципальная власть так или иначе готова помогать. Не везде всё так плохо, как это кажется из Москвы.

Наш проект «Тюремные дети» это мощное решение вопроса преступности, не только малолетней.

Как правило, большинство детей в «малолетку» тюрьму для малолетних попадают из детских домов, а потом, опять же, как правило, оказываются уже во взрослой тюрьме, потому что это тот опыт, который как раз не впитан с молоком матери, это то, что воспитано окружением.

Детдомовский ребенок в 60% cлучаев попадает в колонию для несовершеннолетних. И через 20 лет можно посмотреть, что у нас получилось. Это такой эксперимент в динамике. Его результаты невозможно предсказать. Они зависят от того, как устроится жизнь данного конкретного ребенка, как устроится жизнь его мамы.

Наша миссия сделать так, чтобы вообще не было домов ребенка. Если рассматривать проживание ребенка вместе с матерью на зоне, нормальным можно считать наполняемость от 10 до 50 детей, при условии, что они живут вместе с мамой, но никак не сегодняшние 800 детей ежегодно, которые находятся преимущественно в домах ребенка при колониях.

– Кому в настоящий момент помогает ваш проект и скольким детям и матерям уже удалось помочь?

Мы хотим доделать работу по Хабаровской колонии. Получилось так, что показывая там недавно фильм, мы не смогли из-за определенных организационных проблем побывать в колонии.

Поэтому сейчас планируем слетать в Хабаровск еще раз, и закончить, что начали: выполнить просветительскую задачу в колонии, выпустить ряд интервью в прессе.

В Хабаровске, кстати, есть отделение Красного креста, которое помогает женщинам в колониях. Пожалуй, только они и работали там до нас.

Сейчас мы работаем с 3 семьями. Одна семья – это как раз дочка героини фильма «Анатомия любви». Вторая семья – это семья на восстановлении. Мама Надежда Мальцева, которая освободилась и находится на реабилитации.

И есть мальчик – Ярослав Гуров, он в Челябинске, ему уже 7 лет, в школу нужно идти. Он пережил больше всех упомянутых детей: родился в тюрьме, потом был с мамой, у неё был маленький срок заключения. Маму снова посадили, Ярика поместили в детский дом.

Из детского дома его поместили под опеку и потом снова вернули. Этот случай для нас самый тяжелый.

Как, по-вашему, должна быть устроена жизнь матери и ребенка, находящихся в тюрьме и после освобождения?

Рождение ребенка в тюрьме это очень парадоксальный, но шанс. И меня очень удивляет, что сотрудники ФСИН этого не понимают. В общем-то говорить, что они что-то понимают или нет в отношении заключенных – это уже эвфемизм. Но к матери и ребенку, находящимся в тюрьме, сотрудники ФСИН относятся с сочувствием.

Конечно, случаи издевательств над матерями есть, поскольку женщин на зоне воспринимают в первую очередь как преступников. Однако в целом к этой теме есть сочувствие.

И именно поэтому меня удивляет, что ФСИН пока не дошла до той идеи, что перевоспитание, исправление заключенной женщины при помощи имеющейся маленькой части её семьи – это очень мощный и действенный элемент не просто манипуляций, а воспитания, дальнейшей социализации, предупреждения рецидива.

Родившийся ребенок – это семья заключенной, пусть и маленькая.  Все остальные на зоне лишены семьи и близкого, интимного, общения, и то, что у кого-то есть тёплый комочек, к которому можно прижаться и о котором можно заботиться, вызывает огромную зависть.

Если мама, родившая в тюрьме, прикипит к своему ребенку, она забудет обо всем на свете. У меня есть подопечные, которые отбыли наказание и сейчас находятся в состоянии реабилитации и восстановления семьи.

Одна из них родила в тюрьме и жила на зоне с ребенком, на время расставалась с ним, но сейчас освободилась. Она за своего ребенка готова бороться. Она забудет обо всем на свете.

Для нее семья стоит на первом месте.

Мы бы хотели, чтобы этот сильный ресурс пробуждение материнского инстинкта был использован.

Наши основные задачи: во-первых, чтобы ребенок жил с мамой, во-вторых, не уехал в детский дом, в-третьих, чтобы они воссоединились, если им пришлось расстаться.

Поверьте, две большие разницы: женщина, которая не жила с ребенком, и женщина, которая, находясь в заключении, всегда была со своим ребенком рядом.

Источник: https://letidor.ru/pravo/deti-rozhdennye-v-tyurme.htm?full

Тюремные ясли. Как заключенные рожают и воспитывают детей на зоне

Дети в тюрьмах

Жизнь осужденных женщин, которые готовятся родить на зоне, сильно отличается от обычного режима. Их направляют в специальные колонии, где созданы условия для совместного проживания с ребенком. Таких в России всего тринадцать. Корреспондент РИА Новости побывала в одном из исправительных учреждений во Владимирской области.

Пятьдесят процентов наркоманок

В исправительной колонии № 1 в Головино центр совместного проживания действует с 2012 года. Идея была не новой: первый открылся в мордовской колонии № 2 для рецидивисток. Сейчас в тринадцати исправительных учреждениях осужденные матери и дети до трех лет могут круглосуточно находиться вместе.

Потребность же намного выше. По последним данным ФСИН, в стране свыше 500 заключенных отбывают срок с детьми, однако больше половины живут с ними порознь и видятся лишь изредка.

Контингент в ИК-1 особенный: во-первых, тут содержатся только «перворазы» — около 800 женщин с первой судимостью. Во-вторых, половина сидит по 228-й статье: сбыт и употребление наркотиков.

Еще 130 — за причинение телесных повреждений разной степени тяжести. Остальные — за кражу, мошенничество, убийство. Детей на зоне воспитывают 36 заключенных, но жить с ними разрешено только шестнадцати.

Лилия Темасова — одна из тех, кому повезло. Ей 28 лет, последние шесть провела за решеткой.

В худшем случае осталось еще полтора года — если не выпустят по УДО (условно-досрочное освобождение). О том, как она здесь оказалась, Лилия говорить наотрез отказывается.

Но ее история по-своему уникальна: в колонии она родила второй раз, а первой дочери — Веронике — уже десять, перешла в третий класс. Родилась и выросла на воле.

Младшую сестру Сашу никогда не видела, но знает о ней и ждет дома.

Темасова признается, что воспитание на воле и за решеткой отличается как небо и земля. Со старшей она занималась сама, выбирала для нее кружки и секции, ориентированные больше на творчество.

«Когда уехала в колонию, дочка осталась с бабушкой и дедушкой. Они Веронику воспитывают по-другому: девочка поступила в гимназию с углубленным изучением иностранных языков, уже получила кучу разных дипломов. Грустно, но сейчас у нас с ней не такая глубокая связь, как с маленькой», — говорит осужденная.

«Я слишком давно здесь. За шесть лет прогресс шагнул настолько далеко, что мне уже не угнаться. Не понимаю и половины из того, что говорит дочка, а она-то в курсе всех последних событий. Для меня это лес.

Остается кивать головой и соглашаться. Но дочка меня не стыдится, как это бывает у некоторых заключенных. Наоборот, пугает мальчишек, что «скоро у меня мама освободится — и все, вам крышка», — шутит Темасова.

Маленькая Саша постоянно при маме, ничего, кроме зоны, она не видела.

Лилия вспоминает, как за ней долго ухаживал друг детства, но без взаимности. А когда угодила за решетку, старый друг был одним из немногих, кто поддержал. «Много лет он за мной гонялся. Нагнал в колонии.

Здесь я за него вышла замуж, тут от него забеременела. И мне было гораздо спокойнее вынашивать ребенка, нежели на воле, да и воспитывать тоже.

Муж надо мной смеется, говорит: «Ты размножаешься только в неволе», — продолжает Лилия.

У матерей, живущих с детьми, свой распорядок. Утром просыпаются, будят ребенка, кормят, одевают и отводят воспитателям в детский сад, а сами идут в промзону на работу. В ИК-1 большое производство, где осужденные шьют зимние куртки.

«Честно говоря, впервые машинку я увидела тут, а раньше даже иголки в руках не держала. Всему научилась здесь», — говорит Темасова.

На промзоне мамы работают только одну смену — до 14:00. И забирают из садика малышей.

«Потом делаем что хотим. Кто-то гуляет, кто-то учится, кто-то отправляется на лекцию, родительское собрание. Удобно, что пока мы работаем, с детьми занимаются психологи, логопеды, развивают моторику, помогают с социальной адаптацией», — делится подробностями собеседница.

Заключенные здесь не готовят, еду приносят из столовой. Кроме того, им выдают пеленки, распашонки, а также подгузники, игрушки, книжки и все, что требуется. Каждой маме на счет приходит пособие на ребенка.

В центре сейчас 16 осужденных. Пока это предел – больше мест нет. Но в колонии еще 20 желающих попасть на совместное проживание с детьми. Ждут очереди. Их заявления лежат в ящике стола начальника центра Татьяны Шишигиной. Она в колонии с 1986 года. По долгу службы ей приходилось общаться с самыми разными мамами.

«Мы идеализируем подопечных: для нас они все очень хорошие. На тяжесть статьи, по которой они попали сюда, я даже не смотрю», — признается она.

Хотя отдельных особ вспоминает до сих пор с ужасом. Например, девушку, которая попала в колонию за то, что задушила родную бабушку колготками. «Это я простить не смогла. Велела всем приглядывать за ней, чтобы она из поля зрения никуда не пропадала со своим ребенком. Таких вещей я предпочитаю не знать. Простить, конечно, следовало, но мне было трудно», — говорит Татьяна.

Когда женщина с ребенком освобождается из колонии, органы опеки на месте уже ждут, чтобы поставить ее на учет. Первые месяцы сотрудники опеки звонят Шишигиной, сообщают, как складывается судьба ее бывших подопечных.

И это, говорит она, основная головная боль: «Мне главное, чтобы мама не запила, не вернулась к наркотикам, не украла ничего. Рецидивы мы не лечим, а они, к сожалению, бывают».

Если смотреть на сухую статистику, все в пределах нормы.

С 2012 года через центр прошло 46 матерей с детьми, сегодня 25 детей живут в полных благополучных семьях, порядка десяти матерей воспитывают в одиночку, некоторые малыши остались с бабушками.

Однако шесть детей – в детских домах. Это значит, объясняет Шишигина, что мать снова совершила преступление и попала за решетку, а ребенка забрать некому.

«Есть женщины, на которых даже не подумаешь, — столько клялась, божилась, что выйдет и возьмется за ум. А через два года узнаю: сидит за торговлю наркотиками уже в другой колонии. Так много это или мало — шестеро из 46?» — задается вопросом Татьяна.

Шишигина не раз сталкивалась с мамами, которые любят детей ради «показухи», но в центр совместного проживания они вряд ли попадут – не пройдут комиссию. Их дети так и живут в детском садике под присмотром воспитателей, а заключенные приходят туда в определенные часы ради галочки.

«Просто в отряде ее заставили провести время с малышом. Садится в игровой комнате в сторонке, ребенок предоставлен сам себе. Вот такое бывает. Но, к счастью, подобных мамашек все меньше.

Психологи и соцработники с ними контактируют, пробуждают в них материнские инстинкты», — объясняет начальник центра.

По ее словам, все двадцать мам в очереди искренне хотят, чтобы их перевели на совместное проживание. Конкуренция огромная. Зачастую ключевой фактор, на который обращает внимание комиссия, на поверхности — нужно не курить.

«Ведь если ей требуется подымить, значит, придется ребенка оставить, уйти на улицу. А курильщики бегают часто, доверяя малыша какой-то чужой маме. Это не дело. Если она хочет жить с ребенком, сможет ли она отказаться от этого? Вроде бы мелочь.

Будете смеяться, но немногим это удается», — делится наблюдениями Шишигина.

Осужденная Лилия Темасова не скрывает: некоторые заключенные действительно используют своих детей, чтобы отбывать срок в максимально комфортных условиях. Таких она презирает.

«Эти мамашки потом не хотят забирать ребенка. Конечно, высшая степень подлости. Но, надеюсь, подобные случаи — раз на миллион. За три года контакта с ребенком любая мать, даже самая отбитая, проникнется любовью и просто не сможет его отдать и забыть. Это твой человек, часть тебя», — говорит Лилия.

В 2015 году ФСИН утвердила дорожную карту по организации проживания осужденных матерей с детьми в домах ребенка исправительных учреждений. Согласно документу, к 2021-му на такие условия смогут рассчитывать все находящиеся в заключении женщины с детьми в возрасте до трех лет.

Однако уже сейчас руководство ФСИН задумывается над тем, чтобы изменить критерии. Во-первых, в планах увеличение срока до четырех или пяти лет, во-вторых, рассматривается возможность перевода матерей в колонии-поселения, где дети будут ходить в обычные ясли, детсады и школы, что положительно скажется на их социализации.

Впрочем, сами сотрудники колоний уверены, что дольше трех лет в стенах зоны детям находиться не стоит. Ведь жизнь за решеткой накладывает свой отпечаток.

Источник: https://ria.ru/20180606/1522087323.html

«Самое страшное в тюрьме — то, что к ней привыкаешь». Почему колония не меняет детей, совершивших преступление

Дети в тюрьмах

Родители пьют, иногда и бьют, дома часто нечего есть, на улице ждут друзья, которые живут так же. Многие трудные подростки больше не верят взрослым и не ждут от мира ничего хорошего.

Нарушив закон, такие дети оказываются в спецшколах или даже колониях, но это ничего не меняет.

Почему дети совершают преступления и как им помочь, «Правмиру» рассказал Василий Ласточкин, член попечительского совета уголовно-исполнительной системы России и президент благотворительного фонда «Забота».

В России число подростков в воспитательных колониях сократилось почти в девять раз — с 10,7 тысячи заключенных в 2007 году до 1 тысячи 155 к концу 2019-го, по данным ФСИН. Но это не значит, что несовершеннолетние стали реже нарушать закон. Только в прошлом году было выявлено более 37 тысяч несовершеннолетних обвиняемых, сообщает МВД. 

Осужденных подростков стало меньше во многом из-за декриминализации статей Уголовного кодекса и расширения мер наказания. Теперь это могут быть штрафы, исправительные работы, а также обучение в специальных учреждениях закрытого типа. В колонии несовершеннолетних подростков помещают, как правило, только за тяжкие и особо тяжкие преступления. 

Василий Ласточкин, teos.fm

Василий Ласточкин уже 11 лет ездит по воспитательным колониям. Он — президент фонда «Забота», который занимается психологической и социальной адаптацией трудных подростков. Он убежден, что, даже переступив черту, дети остаются детьми, которым очень нужна помощь взрослых.

В России 23 воспитательные колонии, в том числе две — для девочек (там содержится около 100 человек).

40% несовершеннолетних осуждены за кражи;

13% — за разбой; 

14% — за грабеж; 

5% — за убийство.

Почему подростки оказываются в колонии

— Преступления, причем тяжкие, совершают подростки, ранее на учете не состоявшие, из благополучных семей. Появился даже термин — «псевдоблагополучная семья». Все более в ходу среди специалистов еще одно понятие — «немотивированная агрессия». 

Еще лет 10 назад можно было с большей уверенностью прогнозировать судьбу подростка по внешним признакам. Сегодня это очень сложно. 

Пример — в Томске отбывает наказание в колонии девочка. Это подросток из нормальной, обычной семьи. У нее случился срыв. Они втроем с подругами часов восемь еще одну девочку шарфами душили, ножами кололи за то, что она не так посмотрела на мальчика.

Сознание современного подростка «проваливается» в своего рода яму, один край которой — невероятно высокий стандарт потребления, а другой — чрезвычайно низкий уровень требовательности к себе, выраженный в претензиях ко взрослым, не «обеспечивающим право на счастье». 

За криминальным сознанием стоит определенное мировоззрение. Это когда человек говорит себе: решить мою проблему, в чем бы она ни состояла, я могу, только совершив преступление.

Не могу заработать на новый айфон? Криминальное сознание говорит мне: «Отбери. Живи как волк: всех, кто слабее тебя, поедай, а от остальных бегай».

Цементом, который криминальное сознание держит, является одна простая вещь — круговая порука. Это когда, с одной стороны, каждый сам за себя, с другой — все вместе, рука моет руку, преступник покрывает преступника на разных уровнях. 

«АУЕ» (название запрещенной в России организации) или блатные песни — это только афиша на стене театра, но это еще не сам театр. 

Тех же, кто выбирал криминальный путь осознанно, в своей практике я встречал редко. 

Как родители влияют на будущее детей

Есть у меня знакомый. Мать — воровка, отец — профессиональный щипач. Мальчику было 9 лет, когда папа первый раз взял его с собой «на дело». Так для ребенка преступления становились нормой. 

Единственное, что его спасло как человека, — был период, когда и мать, и отец сидели, а он жил у бабушки с дедушкой. Бабушка его из душа выносила, завернутого в полотенце, ставила на табуреточку, а дедушка его полотенчиком обмахивал. Он понимал, что его любят, а значит, внутри он был уже другой. Он в этой любви сформировался. Это и помогло парню уже после третьей ходки изменить свою жизнь.

В одном детском доме я познакомился с удивительным парнем. Он вырос там, на тот момент уже учился в институте, а в детдоме подрабатывал воспитателем. Молодой человек многим отличался от детей из системы. Приходил ко мне, советовался, какие книжки почитать. 

И вот я не выдержал, спрашиваю: «Костя, почему ты другой?» Он сказал, что тоже в детстве закон нарушал, но вовремя остановился. Где силы взял? Мать у него была с алкогольной зависимостью, в пять лет заразила его туберкулезом. Он год жил в специальном детском доме. Вылечился, мать умерла, он в другой детдом попал. 

А до этого случилось с ним вот что: пригород Перми, красные обшарпанные бараки, мать ведет его к своей подруге, у которой тоже проблемы с алкоголем. Комната в бараке.

Батарей нет, потому что сданы в утиль, а на улице зима. Посреди комнаты стоит таз, в тазу горят дрова. На этом костре варят макароны.

Женщины выпивают, закусывают, и мать дает ему тарелку макарон: «На, доешь». А Костя отказался. 

Но не от еды он тогда отказался. В нем восстал человек: «Я такой жизни не хочу». Этот же человек к нему вернулся лет в 14, когда он занялся спортом, стал учиться. 

В некоторых детях есть эта колоссальная внутренняя сила, которую Бог им дает при условии, что они ее принимают. 

Максим Шипенков / ТАСС

О словах «просто так» и «так получилось»

Как-то с одним специалистом мы ездили по детским колониям, и она сказала: «Ну, мой-то ребенок никогда такого не сделает». Я ей тогда ответил, что ей нечего здесь делать, что она не имеет права ходить к этим детям, потому что ей нечего им дать.

Каждый раз я допускаю мысль, что я мог бы оказаться на месте этих людей. Иначе кто я такой? 

Подросток Петр (имя изменено) попал в воспитательную колонию по статье 111, часть 4 («Нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть потерпевшего»). Я общался с ним и его мамой.

Колония была недалеко от Москвы, мы там часто бывали, помогали. Освободился он условно-досрочно. Мы ездили к нему домой, подарили компьютер. Парень поступил в техникум, сейчас учится в Москве, в институте на бюджетном отделении.

Ему трудно, но он справляется. 

Мы время от времени встречаемся за чашкой кофе в кафе, болтаем. Я как-то спросил его о преступлении. «Вы не поверите, — сказал он, — это была первая в жизни рюмка водки». Вышел на улицу, там компания друзей, у одного из них день рождения.

Разумеется, была и вторая, и третья рюмка. Мимо шел человек, сделал группе подростков замечание, ну и так далее. Потерпевший скончался в больнице, а Петр ничего не помнит. Но это, конечно, случай нетипичный.

Таких, как этот парень, называют «пассажирами».

Еще один короткий эпизод — встретил в одной воспитательной колонии парня, который, еще находясь в СИЗО, сделал себе маленькую наколку, совсем маленькую, сделал «просто так». Проблема в том, что кололи всех одной иглой и у парня теперь ВИЧ.

К сожалению, подростки оперируют этим страшным словом «просто так», не думая о последствиях. Другое слово, еще более печальное — «так получилось». Между этими двумя «просто так» и «так получилось» — яма, в которую они проваливаются.

Можно ли научить заключенных сочувствию

В тюрьме можно жить, и жить неплохо. Поезжайте в можайскую детскую колонию, и вы не испугаетесь: столовые, спальни, душевые кабины, ПТУ, школа. Кто-то из мальчишек в колонии впервые белую простыню увидел, а одна мать совершенно серьезно на свидании с сыном спрашивала, как младшенького туда же пристроить. 

Я даже детей перестал возить туда для профилактики, потому что не страшно. Но когда еще возил, я им говорил: «Вы не туда смотрите. В глаза им посмотрите, тогда вы поймете, хорошо здесь или плохо».

Самое страшное в тюрьме — это то, что к ней привыкают.

Возвращаться в тюрьму второй раз уже не так ужасно, а жизнь на свободе часто пугает, там надо о многом думать, за многое отвечать и трудиться.

К сожалению, наша система закрытых учреждений, я имею в виду не только колонии, но и детские дома, создает социальных паразитов. Я был рад, когда пошла тема закрытия детских домов. Представьте — у ребенка на книжке миллион рублей, он приходит в детский дом, ботинки бросает, даже не чистит их. За него постирают, уберут. Даже если он хочет сам — у него навыка нет. 

Что касается колоний, проблема, собственно, не в них самих, а в том, что подростки возвращаются обратно в ту среду, которая их в тюрьму привела. 

Сегодня зачастую происходит так: до 18 лет разные ведомства и учреждения «передают» подростка друг другу, а потом 18 — все, дальше сам. Мы бьемся, чтобы увеличить этот возраст как минимум до 23 лет, чтобы вопрос о сочетании юридической ответственности и психологической зрелости решал специалист. Нужна грамотная служба пробации, которую в России создать пока не могут. 

У нас слишком часто вся социализация сводится к тому, чтобы «приспособить» человека к среде, а это неверно. Мы, в отличие от европейских стран, гарантировать благоприятную среду трудным детям не можем. 

Как бы мы ни учили их жить в «нормальной» среде, вернувшись в ненормальную (родители с алкогольной зависимостью, улица и так далее), они к ней будут приспосабливаться, потому что зачастую приспосабливаться — это все, что они умеют. Правильный подход — формирование личного начала, возможность создания того, что психотерапевты называют «инстанцией совести». 

Проблема преступления — это проблема не социальная, и даже не психологическая, хотя именно в этих сферах она ярче всего проявляется. Это проблема духовная. 

В Колпине воспитанники колонии написали простую кукольную пьесу, начальник повез их в детский хоспис. Когда они оттуда вернулись, это были другие дети. 

В Можайске возят подростков в детский дом для детей с инвалидностью. Это у них как поощрение рассматривается. Едут с программой, что-то поют. 

Такая терапия работает, потому что одна из проблем наших подростков [с криминальным опытом] — это отсутствие эмпатии. Они не чувствуют чужую боль. А там они понимают: вот я, здоровый мужик, занимаюсь ерундой, а вот люди умирают. 

www.vl.ru

Как помогать детям из колоний

Благотворительность в тюрьме, как и везде, должна действовать по принципу «не навреди». 

В одну воспитательную колонию приходил священник и всегда приносил с собой конфеты. Он их менял на сигареты, а там это почти валюта, особенно пять-десять лет назад. Но «реальные пацаны» соображают быстро: они стали доставать самые дешевые сигареты и менять их на дорогие шоколадные конфеты. В итоге у них и сладкое было, и покурить.

Я всегда стараюсь спрашивать сотрудников, чем я могу помочь. Они лучше знают, что необходимо в конкретной ситуации. Потому что порой даже сам ребенок в колонии не знает, чего хочет, ведь это же все-таки дети. 

Но мой опыт подсказывает, что куда лучше печенья — регулярные занятия, неважно какие. Например, уроки игры на гитаре. В Архангельскую воспитательную колонию вот уже четыре года ходит по субботам староста церкви, занимается с ребятами стендовым моделированием. Все, кто с ним занимается, человек пятнадцать, через пару месяцев перестали ругаться матом. 

Большинство подростков к институту церкви и к священникам относятся, как правило, с уважением. Тут такая штука — чем меньше формального и больше настоящего, тем искреннее разговоры, а это в конце концов приводит человека в храм. 

Сегодня нет колонии, где бы храма не было. Но что происходит вне стен этих храмов? Как дальше складывается жизнь заключенных? Зависит от того, что у них внутри, какие мысли. 

В конечном итоге, решают ли воспитательные колонии проблему преступности среди несовершеннолетних? Отчасти да, но только отчасти и не для всех. Спасение этих детей в семье. 

А если нет семьи, во взрослых, которые им поверят и которым поверят они. 

У 99% наших детей-клиентов основой отношения к миру, к людям, к себе является слово «не верю». Большинство из этих детей пережило, пожалуй, самое страшное — предательство взрослого по отношению к себе.

Источник: https://www.pravmir.ru/samoe-strashnoe-v-tyurme-to-chto-k-nej-privykaesh-pochemu-koloniya-ne-menyaet-maloletnih-prestupnikov/

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.