Детоубийцы в женской колонии

Женщинам закон не писан

Детоубийцы в женской колонии

Что заставляет слабый пол нарушать закон, выясняли корреспонденты “Известий”.

Первые тревожные звоночки прозвенели еще в середине 90-х. Графики женской преступности неумолимо ползли вверх. С 1997 по 2006 год количество женских преступлений возросло на 60 процентов. Последние пять лет усугубили картину: число узниц подскочило на четверть.

Женские колонии переполнились. Сегодня в 46 разбросанных по России дамских “казенных домах” живут свыше 46 тысяч женщин – на 8 тысяч больше допустимого. Федеральная служба исполнения наказаний в спешном порядке создает дополнительные места для “вновь прибывших”.

Такого разгула женской преступности никто не предвидел.

Женская исправительная колония N 3 затерялась на окраине Кинешмы в Ивановской области. Старинный городок на берегу Волги когда-то планировалось сделать оживленной железнодорожной развязкой, но в итоге Кинешма так и осталась конечной станцией, а также символическим тупиком для приговоренных женщин.

– Сейчас здесь содержатся 1147 заключенных, – рассказывает замначальника колонии Александр Терентьев, пока на КПП внимательно изучают мои документы. – Все они “первоходки”.

Если не обращать внимания на колючую проволоку, то колония представляет собой вполне уютный городок. С баней, пекарней, церквушкой, швейными мастерскими, огородами и даже фонтаном. В советское время сюда “селили” в основном растратчиц и алкоголичек. Но с тех пор список “популярных” статей резко изменился.

– 33 процента женщин попали сюда за убийство, еще 32 процента – за хранение и торговлю наркотиками. 16 процентов узниц попались на краже, – говорит Александр Терентьев.

– Остальные, – продолжил Александр Терентьев, – сидят за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, грабеж и разбой.

За каждым преступлением тянется один и тот же шлейф: неурядицы в семье, нищета, безработица и тотальная безысходность. В женском исполнении привычные злодеяния приобретают совсем иной оттенок.

Мужчина ударил ножом – и пошел тело прятать. А женщина режет с ожесточением – 10, 15, 20 раз. А потом сядет и расплачется. И ждет приезда наряда.

Так произошло с Мариной Александровой, которая прославилась на всю колонию как поэтесса-самородок. В моих руках – толстая тетрадка, исписанная аккуратным почерком. Больше сотни нежных стихотворений о любви и прекрасном незнакомце, который обнимет и положит конец невзгодам. Сложно поверить, что три года назад, аккурат на Рождество, Елена зарезала своего мужа, с которым прожила 13 лет.

– Жили в Воркуте, я во вневедомственной охране работала, а он – шахтером, – вполголоса, будто по секрету рассказывает Марина. – Все бы ничего, да он начал пить и наркотиками баловаться. С каждым годом становился все невыносимее, начал меня бить.

В тот день он особенно крепко выпил и набросился на меня. А дальше как в тумане: начала защищаться, схватила нож и ударила наотмашь несколько раз. Едва поняла, что сделала, вызвала “скорую”, но было поздно. А потом… Сдалась, что ж делать…

Детский вопрос

Часто жертвами женщин-убийц становятся их собственные дети. Для некоторых мамаш задушить “случайного” ребенка подушкой или выбросить в мусорный бак кажется самым простым решением проблемы. Однако даже в криминальной женской среде это самый страшный грех.

– В женской колонии детоубийца автоматически становится изгоем, эдаким козлом отпущения, как педофилы в мужских зонах, – поделилась с “Известиями” замдиректора Центра содействия реформе уголовного правосудия, автор книги “Сон и явь женской тюрьмы” Людмила Альперн. – Рядом с ней все остальные чувствуют себя чуть ли не ангелами.

Для многих находящихся здесь чадо осталось единственной ниточкой, связывающей с настоящей жизнью. Детям отсылают скромные передачки, ждут свидания, пишут письма. Оставшийся сиротой ребенок попадает в приют, что для матери становится страшной пыткой. Даже если дитя живет в спецприюте при колонии, на свидание отведен лишь час в день.

– Пять лет назад у нас произошла душераздирающая история, – вспоминает Александр Терентьев. – К нам посадили женщину, чей ребенок остался на воле один и попал в приют. Заключенная отсидела несколько лет, не имея с ним связи. Однажды в колонии проходило мероприятие: сотрудники этого приюта привезли к нам в гости своих воспитанников.

Женщины им всегда ужасно рады: готовят вкусности, собирают со всех по копейке на подарки. И вот представьте: детей и заключенных вывели во дворик на встречу, как вдруг в толпе женщин раздался пронзительный вопль. Мать узнала своего сына, бросилась к нему, упала на колени, обнимала его. Все были в шоке, многие плакали.

Вскоре женщина вышла условно-досрочно и забрала сына из приюта.

“Гламурный” снеговик

Несмотря на типовые постройки из серого бетона, колония вмиг опознается как женская. Вот тянутся мерзлые грядки – летом с них собирают по 10 тонн огурцов и кабачков. Выращивают их… бабушки-зечки, поднаторевшие копаться в огороде. Я гляжу на одну из “божьих одуванчиков”, она затягивается папиросой у входа в барак. В колонии живет 47 старушек. 40 из них сидят за убийство своих супругов.

Завернув за угол, натыкаюсь на огромного снеговика, слепленного из розового снега. “Девочки захотели, чтоб было “гламурно”, – усмехается мой сопровождающий.

Женская рука чувствуется во всем: в кружевных занавесках на окнах, в разноцветных стенгазетах и “зеленых уголках” с цветами, в наклеенных над кроватью фотографиях оставленных дома детей.

Для заключенных эти трогательные мелочи – глоток кислорода, помогающий свыкнуться с заключением.

– Женщины переносят неволю гораздо хуже мужчин, – объясняет Александр Терентьев. – Вот и начинают создавать уют и заниматься самодеятельностью. Защитная реакция…

– Для женщины вообще противоестественно находиться в колонии, – говорит Людмила Альперн. – Особенно когда женские колонии почти не отличаются от мужских. В таких условиях происходит перестройка всего человеческого существа, очень сильно меняется психика женщины.

Именно поэтому штатный психолог при колонии работает на износ, принимая в день десятки страждущих.

– Психологов рвут на части, – призналась старший инспектор психологической лаборатории Марина Садовникова. – Женщины постоянно просятся на прием и с порога вываливают наболевшее. Новенькие переживают проблему адаптации.

В женской колонии нет “паханов” и такого социального расслоения, как у мужчин. Но сами понимаете: новый коллектив проверяет вновь прибывших на прочность, надо показать себя.

Но куда болезненнее переживают старожилы, которым скоро выходить.

Долгожданной свободы женщины боятся едва ли не больше, чем раньше – приговора. С каждым годом, проведенным в тюрьме, их связь с волей становится все слабее. Вырастают дети, все реже пишут друзья, умирают родственники. А на воле – безработица, которая погонит на новые преступления. Многие узницы не имеют специальности.

Отчасти поэтому они с такой охотой работают в швейной мастерской при колонии. Помимо скромного заработка женщина получает удостоверение швеи 3-го разряда.

Это увеличивает ее шансы устроиться на работу после того, как за ней захлопнется дверь колонии и она останется на автобусной остановке с узелком вещей и оплаченным государством билетом домой.

Здравствуй и прощай

По пути из колонии я рассматриваю в окно автобуса серый, словно невыспавшийся после зимы, город Иваново. Таким же маршрутом едут из колонии освободившиеся женщины, чья жизнь отныне четко разделилась на “до” и “после”. И “после” начинается где-то здесь, среди обшарпанных ивановских хрущевок.

Вот усталая женщина с трудом несет тяжелые сумки, а за ней, хватаясь для равновесия за столбы и деревья, пытается поспеть вдребезги пьяный, перепачканный мужичок. Вероятно, муж и потенциальная жертва женского отчаяния.

– Современные женщины стали жестче и менее терпимы, – считает Людмила Альперн, отвечая на вопрос о причинах роста женской преступности. – У них изменились представления о том, что можно, а что недопустимо по отношению к ним. Раньше ее били, и она молчала, а сегодня в ответ ударила ножом. Подобные явления необходимо изучать и делать выводы.

В современном мире хранительница очага работает наравне с мужчиной, занимает руководящие посты. Те, кому не удалась карьера, едва ли могут рассчитывать на спасение в браке.

По мнению социологов, Россия переживает обесценивание семейных ценностей: по данным за 2010 год, в среднем по России из 100 браков заканчиваются разводом 53, причем женщины выступают инициаторами расставания чаще мужчин, называя причиной алкоголизм, наркоманию и измену супруга.

В таких условиях, считают эксперты, бороться с преступницами тюремными сроками означает морально калечить женщин и множить и без того огромную армию рецидивисток.

– Из 46 тысяч женщин, осужденных по всей России, 9021 рецидивистка, 2369 опасных рецидивисток и 509 особо опасных, – поделился с “Известиями” официальный представитель ФСИНа Александр Кромин.

Означает ли это, что решение проблемы придет лишь с улучшением социальной обстановки?

– Суды не должны давать женщинам такие большие сроки, – считает Людмила Альперн. – Сейчас средний срок для женщины – 7,5 года. Это убийственно много.

С этим согласны и представители системы наказаний.

– По нашим наблюдениям, максимальный срок для женщины – 5 лет, – заявил Александр Терентьев. – Им для раскаяния этого вполне хватает, в отличие от мужчины. А после пятилетки уже начинается необратимая психическая ломка.

Необходимо приспособить нашу “гулаговскую” систему наказания под женщин, уверена Людмила Альперн.

– На Западе женщину держат в тюрьме лишь в самом крайнем случае, если она опасна для общества, – говорит эксперт. – А ведь большинство наших заключенных – это наркоманки, алкоголички и убийцы по неосторожности. Исправлять их каторгой – значит лишь калечить им психику.

В качестве альтернативы тюрьме пойдет домашний арест или передача преступницы под надзор общественной организации. Очень важно давать им возможность жить с детьми, как на Западе. У нас же детей селят в тюремный приют с ужасными условиями и дают 1 час свиданий в сутки.

* * *

В Европе – та же тенденция

Бум женской преступности не является российским эксклюзивом. Крупнейшее итальянское агентство частных расследований Miriam Tomponzi Investigations провело масштабное изучение проблемы женского криминала в Европе.

Данные доклада ошеломили Европарламент: по словам итальянцев, за последние 20 лет уровень женской преступности повысился на 400 процентов, а если считать с 1960 года, то на 600. Женщины-убийцы составили 13 процентов от общего числа.

Кроме того, слабый пол совершает 36% подделок чеков, 24% краж со взломом и 16,2% угона автомобилей. Три четверти краж в магазинах совершают несовершеннолетние преступницы.

Источник: https://iz.ru/news/373090

Зечки ненавидят детоубийц и «крыс»

Детоубийцы в женской колонии
Отсидевшая 5 лет женщина рассказала всю правду о тюрьме.

Освободившаяся из колонии в начале января этого года 47-летняя новотройчанка Ольга Николаенко рассказала порталу о своей жизни за решёткой.

Правда, поначалу говорить о годах, проведённых в неволе, женщина, мотивируя тем, что она довольно известный в городе человек, категорически отказывалась.

Пришлось просить о содействии фонд «Участие», оказывающий финансовую и психологическую поддержку бывшим «сидельцам», куда она обратилась за помощью в трудоустройстве и пообещать, что её настоящая фамилия и фотография в статье фигурировать не будут.

Будущие коллеги — а фонд уже нашёл Ольге организацию, руководитель которой согласился принять бывшую зечку на работу, — никогда не узнают о её криминальном прошлом…

Когда-то Ольга Владимировна Николаенко (фамилия изменена) ничем не отличалась от тысяч других женщин. Была у неё семья: муж и двое детей, благоустроенная квартира и любимая работа. 18 ноября 2005 года она оказалась в тюрьме и всё потеряла.

Ни во время следствия, ни находясь в местах заключения, женщина, как ни старалась, не могла понять, что произошло. Попытки вспомнить хоть какие-то подробности того дня были безуспешны. Ничего, кроме мёртвого супруга, лежащего в луже крови, людей в белых халатах и в милицейской форме, на ум не приходило.

Как будто на память кто-то незримый тогда наложил запрет.

Прозрение наступило совсем недавно. Освободившись из колонии, она целый месяц жила у престарелой матери, не осмеливаясь переступить порог своей квартиры. А когда решилась…

— Меня арестовали и судили за убийство мужа, — вспоминает Ольга. — Но видит Бог, я, хотя полностью признала свою вину на суде, тогда практически ничего не помнила. Шок сопровождал меня весь срок. А вот как глянула на кухонный стол, и что-то стало проясняться. Пьяный Станислав несколько раз ударил меня по голове. Я резала хлеб. Отмахнулась. Нож попал точно в сердце.

Дальше опять провал. Следствие, суд — это помню, как будто было вчера. Получила 7 лет.

Что я чувствовала тогда? А что должна чувствовать женщина, за 42 года своей жизни ни разу не преступившая закон и вдруг оказавшаяся за решёткой по самой тяжкой в кодексе статье и у которой 22-летняя дочь, не выдержав позора, как она написала в предсмертной записке, покончила жизнь самоубийством? Вены порезать хотела.

Про «коня» и «светку»

Первые дни пребывания в следственном изоляторе (СИЗО) были для Ольги по её словам самыми страшными. Боялась, что могут унизить, избить. Но вскоре оказалось, что страхи, навеянные криминальными телесериалами, в которых главенствуют кровь, смерть и бандитские понятия, напрасны.

— В женских камерах СИЗО, да и в колониях тоже, в отличие от мужских застенков напрочь отсутствует борьба за власть, — поясняет Ольга. — По большому счёту, там все равны. Нет, совсем без ссор и драк не обходится, конечно же, но воровские понятия там не приветствуются.

Единственно, что роднит женский острог с мужским, так это стойкое брезгливое отношение к подследственным и осужденным за издевательства и убийство детей.

С этим контингентом в неволе не общаются, не пускают за общий стол, иногда, если они «борзеют» (подают голос в защиту своих прав), жестоко бьют.

Несладко приходится и тем, кто замечен в кражах чужого имущества. Прозвище «крыса» и спальное место возле туалета можно получить, к примеру, за взятую без спроса сигарету.

Казалось бы, ну, что такое одна сигарета? Да, на воле это яд или удовольствие — кому как нравится, а в изоляторах и зонах табак зачастую заменяет валюту.

С помощью курева можно договориться с сокамерницами, которые не получают продуктовых передач с воли, о небольших услугах: помыть пол, постирать бельё, сделать массаж, а также поменяться с другими зечками на чай, сахар и конфеты, задобрить конвойного, как в СИЗО, так и на этапах.

На том, как происходит «продуктовое общение» между камерами, порой находящихся друг от друга на несколько десятков метров, стоит остановиться отдельно. Ольга говорит, что тому, кто придумал эти способы, следует дать Нобелевскую премию. Самый простой и наиболее известный считается «конь».

В окно камеры выбрасывают привязанный на нитке пластиковый пакет, который, надуваясь под действием ветра (направление выбирают), летит к нужному оконному проёму. С помощью длинного багра, сделанного из скрученных и смоченных в воде газет, другие зеки подтягивают пакет к окну своей камеры.

К уже существующей нитке привязывается крепкая нить или верёвка. Далее устройство протягивается между камерами вдоль стены СИЗО. Всё — круговая дорога для «коня» — пакетик с продуктами или записка, двигаясь по верёвке, подпрыгивает, — открыта.

Такой метод недолговечен, поскольку все манипуляции зеков происходят практически на виду охраны.

Более живуче «общение» через «светку» — так сидельцы называют обыкновенный унитаз.

Обитатели соседних камер одновременно бросают в это санитарно-техническое приспособление привязанный на нитке хлебный мякиш с натыканными в него спичками и выливают ведро воды. В трубе нитки двух «ежей» переплетаются.

Далее всё делается аналогично «конной» дороге. Попробуй, разоблачи. Единственный минус этого метода — меняться можно только с камерами, имеющими общую стену.

Завстоловой — «козырная» должность

Пока шло следствие, Ольга содержалась в восьмиместной камере. В телефильмах «хаты» больше похожи на жилища бомжей: мрачные и грязные, без малейшего намёка на удобства. На самом деле это не так.

Не сказать, конечно, что нынешние камеры напоминают гостиничный номер, но телевизор, холодильник и душ во всех присутствуют в обязательном порядке.

Абсолютно нет скученности, у каждой невольницы есть отдельная кровать и спальные принадлежности, которые меняют раз в неделю. Хочешь чаще — бери мыло, стирай, никто этому не препятствует.

После приговора Николаенко должны были отправить этапом в Мордовию, где с советских времён расположены женские лагеря. Но повезло — оставили в изоляторе и перевели в шестиместную камеру. Начальство, прознав, что новотройчанка на воле была неплохим поваром, предложило потрудиться в тюремной столовой. Согласилась. А что — и сытно, как говорится, и от дома недалеко.

Три с половиной года Ольга «жила» (отбывала наказание в тюремной камере) по следующему графику. Утром подъём в пять утра (чтобы приготовить завтрак на весь СИЗО, ей приходилось вставать на час раньше остальных осужденных), весь день на работе и отбой в десять вечера.

Без выходных и праздников. Тяжело, но более-менее спокойно и предсказуемо. В мордовской зоне, где комары величиной с кулак, влажность чуть ли не сто процентов и все передвижения по территории только бегом, пришлось бы, конечно, намного сложнее.

Единственно, что досаждало в изоляторе — нехватка свежего воздуха.

Должность у Ольги в СИЗО была, по её заверениям, «козырная» — заведующая столовой. Кому маслица, мясца, сахарку — это к Владимировне. Естественно, за какую-нибудь услугу. Родственники с передачками приезжали на свиданья чуть ли не каждый месяц: в камере, где сидели мошенницы и наркоторговки, она пользовалась непререкаемым авторитетом. В общем, сиди не хочу.

Однако когда у женщины подошёл срок законного перевода в колонию-поселение №12 посёлка Чашкан, что находится в Соль-Илецком районе, она, не задумываясь, подала прошение о смягчении режима наказания.

— По горло была сыта четырьмя стенами, — говорит Ольга. — Устала постоянно разнимать дерущихся и наставлять на путь истинный молодых девчонок, пытавшихся привнести в тюремную жизнь воровские понятия с воли.

Последние три года 18-20-летние девушки стали составлять большинство подследственных и осужденных в орском СИЗО. Как с цепи сорвались: наглые, безответственные.

Насмотрелись фильмов, нахватались разной дряни — только и гляди, как бы чего не натворили.

Зима, лето — год долой, пять дед морозов и домой

В Чашкане Николаенко пробыла год и семь месяцев. Работала простой поварихой, но уже почти на свободе. Ключевое слово в этом предложении — почти. Вышек, колючей проволоки и строгого надзора не было, но зона есть зона — особо не разгуляешься.

Чуть расслабилась — на тебе штрафной изолятор. А это крест на условно-досрочном освобождении, который новотройчанка заслужила, оставив в местах не столь отдалённых, пять с лишним лет жизни.

За хорошее поведение, выражаясь тюремной терминологией, она «откинулась» раньше срока почти на два года.

В неволе Ольга старалась разговаривать на нормальном русском языке. Всё-таки два высших образования (филфак и институт пищевой промышленности) были за плечами, но многолетнее нахождение в неволе, всё же наложили свой отпечаток. Её речь то и дело перемежалась жаргонными словечками. Выглядело это непривычно и забавно одновременно.

— «За забором» все общаются на «фене», поскольку в противном случае понять друг друга будет сложно, — улыбается женщина. — Вот, например, кровать в камере называется «шконкой», железная дверь — «роботом», окошко для передачи пищи — «кормушкой», унитаз — «светкой», мусорное ведро — «ваньком».

Чем руководствовались люди, давшие такие термины привычным для простого человека вещам, не знаю, но если каждый день тебе будут говорить, что кроватей в СИЗО и зонах нет, а есть «шконки» и только «шконки», спорить бесполезно. Чтобы выжить, приходилось воспринимать тюремную жизнь, как реальность и не высовываться.

11 января Ольге Николаенко дали на руки паспорт, справку об освобождении, вручили на дорогу «президентские» 720 рублей (их при освобождении дают всем) и отправили за ворота. Иди, сказали, и больше не злодействуй.

— Я только сейчас поняла, насколько велика моя вина в случившемся, — сознаётся женщина. — Не нужно было терпеть издевательства вечно пьяного мужа. Сколько раз мне говорили, разведись, разведись, а я, дура, жила ради детей: сносила побои, оскорбления. Эх, что уж сейчас говорить…

Через пару дней после разговора с нашим корреспондентом, когда материал уже был готов к публикации, Ольга позвонила в редакцию и, извинившись, сообщила две радостные для неё новости. Во-первых, она, наконец-то, вышла на работу. Пока, правда, не по специальности, а уборщицей.

Но это мелочи, главное — зацепиться за новую жизнь. Во-вторых, впервые за много лет увидела сына. Алёшка после смерти отца и сестры не написал ей ни одного письма. Хотя встреча с ним вышла сложной — родные больше молчали, чем говорили, — Ольге показалось, что сын её простил.

Служба информации ТРК «Евразия».

Фото Вадима Мякшина.

Данный материал опубликован на сайте BezFormata 11 января 2019 года,
ниже указана дата, когда материал был опубликован на сайте первоисточника!

Источник: https://Orsk.BezFormata.com/listnews/zechki-nenavidyat-detoubijtc-i-kris/557329/

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.